Чтение онлайн

26 января 1939 года Риббентроп прибыл в Варшаву. Вокзал и весь центр польской столицы были украшены в знак приветствия многочисленными флагами со свастикой. Риббентроп приехал вместе с супругой, и на вокзале ее с большим букетом цветов встречала жена Бека 161. Это должно было подчеркнуть особую доверительность германо-польских отношений. В страны, с которыми у Третьего рейха таких отношений не было, Риббентроп ездил один. На следующий день прошли переговоры. Обсуждались три вопроса — Данцига, отношения Польши с Советским Союзом и положение немецкого меньшинства. Основное внимание, естественно, было уделено первым двум. Собственно говоря, ничего нового Бек не услышал. Риббентроп повторил германские требования — вхождение Данцига в состав Рейха и строительство в коридоре экстерриториальных дорог, соединяющих основную территорию Германии с Восточной Пруссией, в обмен на новые гарантии германо-польской границы. «Передача по Версальскому договору столь важной части германской территории Польше (немцы предпочитали не вспоминать Лигу Наций. — И. Т) до сих пор воспринимается всеми немцами как величайшая несправедливость, которая была возможна лишь в условиях крайнего ослабления Германии, — заявил Риббентроп Беку. — Если спросить сто французов или англичан, то девяносто девять из них без колебаний согласятся с тем, что возвращение Данцига и, по крайней мере, коридора, являются естественными требованиями Германии» 162. Бек, согласно его собственному отчету об этой беседе, «категорически отверг» немецкие требования 163, хотя в записи Риббентропа говорится, что польский министр обещал подумать. Впрочем, Риббентроп часто пользовался таким приемом — не желая письменно признавать своих переговорных неудач, он сознательно составлял обтекаемые отчеты.

Второй из обсуждавшихся вопросов был гораздо интереснее. Если верить записи Риббентропа, то Бек говорил о том, что Польша надеется на развал СССР и открыто признался в «устремлениях, направленных на Советскую Украину и выход к Черному морю». На самом деле это достаточно странный пассаж в записи Риббентропа. Не то чтобы мечты определенной части поляков о «Великой Польше от Балтийского до Черного морей» составляли для кого-нибудь секрет. Пилсудский, например, любил повторять в узком кругу, что «Польша станет великой державой или она исчезнет» 164. Однако публично такие мысли польские государственные деятели предпочитали не высказывать. Тем более они и сами не знали, как это сделать. Трудно поверить, чтобы осторожный Бек вдруг стал откровенничать перед Риббентропом на эту тему. Во время встречи Риббентроп сам говорил о выгодах, которые Польша может получить в случае присоединения к Антикоминтерновскому пакту, но успеха его приглашение не имело. Более того, Бек дал понять своему гостю, что Польша будет соблюдать баланс в отношениях с Россией и Германией. Возможно, Риббентроп хотел «прикрыть» свое очередное, не встретившее заинтересованности собеседника предложение такими «откровениями» Бека, тем более что германский министр приписал польскому еще и слова о том, что в случае внутренних проблем Советский Союз «может сам собрать все силы и ударить первым» 165. По крайней мере, такое объяснение вполне соответствовало бы дипломатическому «стилю» Риббентропа.

Переговоры в Варшаве закончились безрезультатно. После этого в Берлине задумались над тем, как решить проблему Данцига и коридора другими способами. Однако ближайшими намеченными целями Германии уже были Чехословакия и Мемель. Гитлер считал, что ликвидация Чехословакии для него важнее, а присоединение Мемеля не должно вызвать никаких проблем. Данцигу пришлось «встать в очередь». На какое-то время о нем, казалось, забыли. Но это было, конечно же, не так. Бек стал думать, как ему исправить возникший «дисбаланс» в своей внешней политике, а Гитлер — готовить силовое решение проблемы Данцига и коридора. Возможность маневра у Бека была сильно ограничена. Действительно, что можно было предпринять в случае возникновения реальной угрозы со стороны Германии, не теряя при этом своей независимости и полной самостоятельности? Улучшить отношения с Советским Союзом? Но как добиться этого, чтобы не быть задушенным в объятиях «русского медведя» и не допустить проникновения большевизма в Польшу? Как образно объяснил польскую дилемму лорд Галифакс, «вряд ли можно было ожидать, что умный польский кролик согласится на помощь зверя в десять раз большего, чем он, и обладавшего повадками удава» 166. Робкие попытки Бека добиться улучшения польско-советских отношений через развитие торговли не могли принести ощутимых результатов. Двум странам, по большому счету, просто нечего было предложить друг другу. Многие двухсторонние вопросы (попытки наладить регулярное воздушное сообщение между Москвой и Варшавой, освобождение поляков, арестованных НКВД, передача Польше некоторых архивных документов досоветского периода, поставки польской сельхозпродукции на советский рынок и т. д.) не решались и просто вязли в бюрократических согласованиях.

Единственное, что могло объединить Польшу и Советский Союз в то время, — это понимание общей опасности, исходившей от нацистской Германии. Впоследствии Бека часто упрекали в том, что он сознательно игнорировал возможность военно-политического сближения с СССР для организации противовеса Гитлеру на Востоке. Но это противоречило бы самой сути польской политики равноудаленности и соблюдения баланса в отношениях с Москвой и Берлином. «Польское правительство неоднократно заявляло, — объяснял посол Вацлав Гжибовский заместителю советского наркома В. П. Потемкину, — что, находясь между СССР и Германией и стараясь в этом положении поддерживать известное политическое равновесие, оно не может примкнуть ни к одной акции, в которой одно из упомянутых государств выступало бы против другого... Дальнейшая позиция Польши будет зависеть от Гитлера. Если его отношения к Польше примут явно агрессивный характер, колебаниям польского правительства будет положен конец, и оно силою вещей вынуждено будет, при помощи великих держав, отстаивать независимость своего государства» 167.

Трудности Бека, казалось, хорошо понимали в Лондоне. В конце марта Чемберлен предложил четырем государствами выступить с совместной декларацией, предупреждавшей Гитлера об опасности дальнейшего продвижения Германии на Восток. Англия, Франция, Россия и Польша должны были, по замыслу британского премьера, заявить, что в случае проявления новых агрессивных намерений со стороны Гитлера четыре государства совместно выступят против Германии. Британский премьер надеялся, что такой шаг может заставить Гитлера задуматься, но из этого замысла ничего не получилось. Польша вполне ожидаемо отказалась подписывать документ. «Я хорошо понимаю, почему, — объяснил Чемберлен сестре Иде. — До сих пор поляки искусно балансировали между Германией и Россией, стараясь не нажить себе неприятностей ни с одной из них. Но если сейчас они присоединятся к совместной с Россией и Западными демократиями декларации, направленной на сдерживание германских амбиций, немцы скажут: “Ага! Теперь мы знаем, на чьей вы стороне, и если вы не отречетесь от своих новых друзей, не согласитесь на передачу Данцига и не примете других наших унизительных условий, мы разбомбим Варшаву”» 168. К сожалению, до подписания Советско-германского пакта о ненападении польское правительство так и не поняло, что момент для того, чтобы оставить свои колебания, давно наступил. А потом стало уже слишком поздно.

Пока же Бек искал спасительные шаги там, где это вряд ли могло сильно помочь Польше, но зато не противоречило основному принципу ее внешней политики. В феврале Варшаву посетил Чиано. Его поездка сопровождалась антигерманскими выступлениями поляков, вызванными ситуацией вокруг Данцига. Бек старался показать итальянскому министру, что с трудом сохраняет добрососедские отношения с Германией и виной тому настроения в польском обществе 169. В начале марта в польской столице побывал румынский министр иностранных дел Гафенку, с которым Беку удалось договориться по всем интересующим Польшу вопросам, кроме отношений с Советским Союзом. Румынский министр, напуганный поведением Германии, призывал к более тесным отношениям с Москвой, но Бек остался верен себе, настояв на том, что пока стоит ограничиться улучшением торгово-экономических связей, а любого рода политические заявления должны тщательно готовиться и согласовываться 170. Наконец, Бек изменил свой подход к сохранению присутствия Лиги Наций в Данциге. Весной 1939 года он снова стал выступать за то, чтобы Лига оставалась в вольном городе 171. Бек отводил ей роль громоотвода и предмета торга с Германией. «Теперь уже не Лига Наций защищала Польшу в Данциге, — вспоминал о перемене своей позиции Бек, — а Польша защищала Лигу в вольном городе. Это отражало новые реальности, которые в Женеве упорно отказывались видеть» 172.

В начале апреля Бек совершил путешествие в Лондон. Формальным поводом для этого стало согласование взаимных гарантий. Поляки к тому времени уже получили устные гарантии Великобритании, и теперь речь шла об ответных. Англичане отчаянно стремились создать хоть какое-то подобие антигитлеровского объединения и хотели, чтобы Польша заявила о своей поддержке в случае, если Германия будет угрожать Англии. После длительных, изнуряющих переговоров Бек пошел на это. Была еще надежда, что поляки дадут свои гарантии Нидерландам, Бельгии, Швейцарии и Румынии, но от этого Бек уклонился 173. В британской столице к нему относились с недоверием, но все в Лондоне понимали, что речь идет не о Беке, а о сдерживании Германии. Именно о сдерживании, а не о действенной помощи. Реальную помощь Польше в случае германской агрессии Англия оказать не могла. Когда в июне 1935 года Риббентроп привез из Лондона морское соглашение, разрешавшее Гитлеру возродить немецкий флот, фюрер сразу понял всю значимость подписанного документа. «Балтика превратилась в бутылку, которую мы теперь легко можем закупорить, — заявил он тогда, поздравляя Риббентропа. — Британия больше не в состоянии осуществлять здесь свой контроль. Мы стали хозяевами Балтики» 174. В 1939 году последствия морского соглашения с Германией смогли в полной мере оценить и британские адмиралы, допустившие его в свое время. Конечно, соперничать с британским флотом в мировом океане немцы не могли, но закрыть для англичан Балтику были в состоянии. А без участия британского флота любые разговоры о гарантиях безопасности или даже союзе с Польшей носили для англичан отвлеченный характер. Этого было явно недостаточно, чтобы сдержать Гитлера в 1939 году. Интересно, что во Францию, формально остававшуюся союзницей Польши, Бек весной 1939 года вообще не поехал. И не только из-за старых, неприятных для него воспоминаний. Бек понимал, что после Мюнхена от Франции мало что зависело и ждать от нее реальной помощи не приходилось.

Между тем весной 1939-го Германия начала подготовку к войне с Польшей. 21 марта Риббентроп последний раз предложил польскому послу урегулировать проблему Данцига по-мирному. В его изложении это должно было выглядеть так. Польша соглашалась на присоединение Данцига к Рейху и предоставляла в коридоре территорию для строительства экстерриториальных дорог. В ответ германское правительство гарантировало, что не будет требовать сам коридор и он останется польским. Чтобы как-то заинтересовать Польшу, Риббентроп намекнул Липскому, что в дальнейшем Польша может рассчитывать на значительные привилегии в Словакии, если, конечно, польско-германские отношения будут дружескими 175. В целом же все было как обычно, если не считать жесткого тона и подтекста разговора. Риббентроп фактически требовал от поляков определиться, кто они — «друзья или противники». Поляки очень хотели получить Словакию, считая словаков «лингвистически родственным народом», но Липский не клюнул на германскую приманку. К этому времени все в Европе хорошо знали цену посулам Гитлера. Посол, как обычно, обещал передать все в Варшаву, но немцы, скорее всего, уже понимали, что все это отговорки и поляки не примут условий Германии. На всякий случай Риббентроп предписал германскому послу в Польше фон Мольтке передать Беку лично все то, о чем он говорил с Липским, и даже послал подробные инструкции 176, но фюрер отменил их. Мартовские успехи окончательно вскружили Гитлеру голову, и у него уже созрел план силового решения данцигской проблемы. Договариваться с Польшей Гитлер больше не собирался.

В самой Польше к этому времени уже давно сформировалось устойчивое общественное мнение, выступавшее против передачи Данцига Германии и строительства дорог. Беку становилось все труднее сдерживать антигерманские настроения, охватившие всю страну и усилившиеся в дни кризиса вокруг Мемеля. По Варшаве распространялись слова, якобы сказанные заместителем Бека Арцишевским, что «Польша никогда не будет сражаться за интересы других, но возьмется за оружие для защиты своих интересов и будет биться даже в безнадежной ситуации» 177. Как бы в подтверждение этих слов поляки провели в 20-х числах марта ряд мобилизационных мероприятий на территории коридора. Они произвели частичный призыв резервистов, переместили в северную Польшу часть войск, дислоцировавшихся на юге, отменили увольнительные в пограничных с Германией округах, вывезли принадлежавшие Польше вагоны из Данцига, реквизировали у населения коридора часть лошадей и автомобилей и т. д. Немцев, конечно, эти шаги не испугали, но Вайцзеккер посоветовал Польше не нагнетать ситуацию до Майского кризиса вокруг Судет 178. «Польша старается обезопасить самые важные участки коридора против любого неожиданного нападения, поддерживая сосредоточенные вдоль границы силы в состоянии постоянной боеготовности», — так охарактеризовал Абвер положение на польско-германской границе 11 апреля 1939 года 179.

В тот же день (11 апреля) Гитлер подписал директиву о подготовке операции «Уайт», предусматривавшей уничтожение вооруженных сил Польши и силовой захват Данцига 180. Приказ Гитлера не ставил конкретных сроков. Более того, в директиве шла речь о «подготовке войны вермахтом в 1939/40 годах». Из этого историки иногда делают вывод, что «разрушение Польши не было частью первоначальных планов Гитлера. Наоборот, он хотел решить проблему Данцига таким образом, чтобы остаться с Польшей в добрых отношениях», и лишь «польское упрямство стояло между Европой и мирным решением» 181. Возможно, отчасти так и было. Тем более, поляки и сами признавали, что Данциг имеет для них «символическое значение» 182. В том смысле, что «вольный» статут Данцига в Варшаве рассматривали как символ возрождения независимой Польши и ее «великодержавности». Гитлер, по крайней мере до апреля 1939 года, действительно не собирался решать проблему Данцига силовым путем. Но в апреле психологический рубикон оказался перейден. Гитлер решился на войну. Отсутствие в директиве четко обозначенных сроков не должно никого смущать. Германии надо было еще переварить Чехословакию и Мемель, что требовало времени. Надо было посмотреть, как поведет себя Советский Союз. Англию и Францию после Мюнхена Гитлер совсем не опасался, считая их руководителей не способными на решительные действия. Другое дело СССР.

Большевистская империя оставалась для всей Европы, включая Германию, загадкой. С одной стороны, в европейских столицах скептически относились к силе Красной армии, особенно после серьезных кадровых чисток и репрессий, затронувших ее командный состав 183. В меморандуме, подготовленном в политическом департаменте германского МИДа в конце 1938 года, говорилось, что «Советский Союз в настоящее время не является особенно ценным в качестве друга, но его не следует опасаться и в качестве врага» 184. С другой — показатели экономического роста Советской России заставляли задуматься. Если рост промышленного производства в Германии за предвоенное десятилетие составил 27 %, а в Великобритании — 17%, то советская промышленность выросла за этот период на 400% (!) 185. К 1939 году СССР стал второй промышленной державой мира, уступая лишь Соединенным Штатам. В 1938 году доля Советского Союза в мировом промышленном производстве составляла 17,6%, превосходя Германию (13,2 %), Великобританию (9,2 %), Францию (4,5 %). Впереди были только США (28,7%) 186. Что можно было ожидать от государства с такими темпами экономического роста и промышленным потенциалом, никто не знал. Перед тем как открывать боевые действия на Востоке, Гитлеру надо было договориться со Сталиным.