Чтение онлайн

А вот то, что произойдет на западных границах Рейха в случае войны с Польшей, Гитлера волновало гораздо меньше. Он был убежден, что Англия и Франция, руководителей которых фюрер называл в узком кругу «мелкими червями», не посмеют выступить и поведут себя так же, как и в случае с Чехословакией. Некоторые историки сегодня полагают, что британские и французские дипломаты весной-летом 1939 года делали все возможное, чтобы убедить Гитлера, что повторения Мюнхена не будет и Англия с Францией с оружием в руках будут отстаивать независимость Польши 187. Они рассчитывали, что это окажет на Германию сдерживающее воздействие. Но это у них плохо получалось, несмотря на то что англичане фактически сделали вопрос Данцига ключевой проблемой британской политики в 1939 году 188. То, что могло сработать в 1938-м, год спустя уже не работало. За прошедшее время Гитлер стал гораздо сильнее, а главное — увереннее в себе. Зато у англичан и французов получилось загнать себя в угол. Когда Гитлер все-таки напал на Польшу, у Англии и Франции не оставалось иного пути, чем объявить Германии войну. Чемберлен не хотел этого, и если бы у него оставался какой-то другой выбор (протесты, демарши, поиск компромиссов), он не преминул бы им воспользоваться. Но другого пути уже не было.

В апреле-мае 1939 года Гитлер, не обращая внимания на английскую политику сдерживания, последовательно сжигал за собой все мосты. 1 апреля, выступая в Вильгельмсхафене, фюрер, в ответ на заявление Чемберлена о гарантиях Польше сказал: «Когда-то я заключил с Англией морское соглашение. Оно было основано на горячем желании всех нас никогда больше не воевать с Британией. Однако такое желание должно быть обоюдным. Если его больше не существует в Британии, то предпосылки для соглашения исчерпали себя. Германия примет это со спокойствием» 189. В Лондоне приняли заявление Гитлера к сведению, но что-то менять не стали. Да уже и не могли. Правда, на всякий случай предупредили поляков, что гарантии Великобритании не означают предоставления карт-бланша на ущемление прав немцев в Польше 190. Гитлера подобные оговорки англичан уже не интересовали. 27 апреля Германия передала Британии ноту, в которой говорилось, что в последнее время британское правительство во всех конфликтных ситуациях поддерживает противников Германии. Даже в тех случаях, когда британские интересы не затронуты напрямую. «Таким образом, британское правительство, — говорилось в ноте, — больше не рассматривает войну с Германией как невозможную. Скорее наоборот, вероятность такой войны стала важнейшим фактором британской внешней политики». Поэтому, заключалось в ноте, исчезла основа, на которой базировалось морское соглашение. Германия пока еще не отказывалась от количественных ограничений, накладываемых соглашением, но ясно давала понять, что готова пойти и на это 191.

Тогда же Германия предъявила ноту Польше. Этот документ содержал упреки в нарушении «буквы и духа» двустороннего пакта о ненападении между Германией и Польшей, подписанного в январе 1934 года. Польша обвинялась в заключении договора с Британией, направленного против Германии. Польское правительство, утверждалось в ноте, свернуло с пути, определенного германо-польским соглашением 1934 года. «Из обязательств, принятых теперь польским правительством, — заявляли немцы, — следует, что в случае возможного конфликта между Британией и Германией, Польша намерена вмешаться и при определенных обстоятельствах атаковать Германию, даже если конфликт не будет затрагивать саму Польшу и ее интересы» 192. Немцы еще продолжали говорить о своей готовности сесть с поляками за стол переговоров и решить мирным путем проблему Данцига — главную существовавшую в двухсторонних отношениях, но документ свидетельствовал, что они не против того, чтобы решить ее иным путем. В том, что утверждали немцы, был, конечно, резон. Англо-польское соглашение, действительно, меняло международную ситуацию и давало Германии повод снова говорить о применении принципа rebus sic stantibus (неизменности обстоятельств), которым Гитлер активно пользовался в своей внешней политике. Проблема, однако, заключалась не только в размытости самого принципа, но и в том, что Гитлер столько раз нарушал взятые прежде обязательства, что ему перестали верить. Даже в Англии. (Об отношении к принципам rebus sic stantibus и pacta sunt servanda — договоры должны соблюдаться — рассуждал в конце 1930-х годов известный британский историк и политолог Эдуард Карр 193.) Европейские государства искали новые способы защиты своих интересов, что неизбежно приводило к переменам в международной ситуации и давало Гитлеру повод говорить об изменившихся обстоятельствах.

На следующий день, 28 апреля, выступая в рейхстаге, Гитлер фактически денонсировал оба договора — морское соглашение с Англией 1935 года и договор о ненападении с Польшей 1934-го 194. Через неделю Польша, как и следовало ожидать, отвергла все упреки и обвинения Германии. Причем сделала это в унизительной для немцев форме. Поверенный в делах Польши князь Любомирский 5 мая вручил ответ Вайцзеккеру на польском языке. Когда статс-секретарь напомнил, что он не знает польского, князь сказал, что у него не было времени переводить ответ на немецкий и что он считает свою миссию выполненной 195. Это было не по правилам. Польский язык не являлся международным, а дипломатические документы всегда переводились на один из них. Но своим жестом поляки хотели подчеркнуть, что они ни в чем не уступают Германии. Что касается самого ответа, то в нем говорилось, что требования Данцига и строительства экстерриториальных дорог «несовместимы с жизненными интересами Польши и ее достоинством» 196.

В конце апреля, когда отношения Германии с Польшей обострились до предела, итальянцы, как и за полгода до этого в Мюнхене, попытались сыграть роль посредников и миротворцев, но на этот раз Германия сразу отклонила такую идею. Послу в Берлине Аттолико было сказано, что все должно идти своим чередом и все должны успокоиться 197. Собственно говоря, беспокойство итальянцев было вызвано не в последнюю очередь тем, как бы Германия не увязла в Польше. «Немцы не должны думать, что по Польше они пройдут триумфальным маршем, как они это делали в других местах, — записал Чиано в своем дневнике. — Если на поляков нападут, они будут сражаться» 198. И тогда могли возникнуть осложнения. Англия и Франция вынуждены будут вступиться за поляков, что будет чревато превращением германо-польского конфликта в европейскую войну. А Чиано в мае специально просил Риббентропа воздерживаться от большой войны еще как минимум три года 199. Италия считала себя к ней не готовой. В мае 1939-го Гитлер и сам еще не определился со сроками, но, судя по тому, как разворачивались события, что-то должно было произойти. Газеты в Польше и Германии нагнетали обстановку. Тучи сгущались, и все чувствовали приближение европейской грозы. «Польская пресса поднимает шум, — записал 3 мая в дневнике Геббельс. — Но скоро она заткнется. Вопрос лишь во времени и терпении» 200. Ждать оставалось недолго.

3 мая 1939 года в Москве произошло событие, которое обратило на себя внимание многих в Европе. В этот день был подписан Указ Президиума Верховного Повета СССР «О назначении тов. Молотова В. М. народным комиссаром иностранных дел СССР» 1. Еще затемно здание НКИД было оцеплено войсками НКВД. Сотрудников наркомата, приехавших утром 4 мая на работу, не пускали в свои кабинеты. К десяти часам появились Молотов и Берия. Молотов объявил, что отныне он будет руководить наркоматом вместо отстраненного Литвинова, и пообещал очистить министерство от окопавшихся в нем шпионов и предателей. Берия буравил сотрудников холодным, не обещавшим ничего хорошего взглядом. Сразу же начались первые допросы, и к вечеру все лица, входившие в ближайшее окружение прежнего наркома, были арестованы. В течение нескольких месяцев из них выбивали показания на бывшего шефа. На Лубянке готовилось «дело Литвинова».

4 мая Указ о назначении нового наркома был опубликован в газете «Известия». Молотов сохранял за собой пост руководителя Советского правительства. В день появления Указа Сталин в закрытом письме объяснил руководству НКИД и ведущим советским полпредам причины снятия Литвинова. «Ввиду серьезного конфликта между председателем СНК т. Молотовым и наркоминделом т. Литвиновым, возникшего на почве нелояльного отношения т. Литвинова к Совнаркому Союза ССР, — говорилось в разъяснении, — т. Литвинов обратился в ЦК с просьбой освободить его от обязанностей наркоминдела. ЦК ВКП(б) удовлетворил просьбу т. Литвинова и освободил его от обязанностей наркома. Наркоминделом назначен по совместительству Председатель СНК Союза ССР т. Молотов» 2. Что конкретно подразумевалось под «нелояльным отношением» и была ли реальная причина отставки в конфликте между Литвиновым и Молотовы, до сих пор неясно. Отношения между бывшим наркомом и его преемником были, мягко говоря, натянутыми. Посол в Англии Майский вспоминал, как в конце апреля стал свидетелем словесной перепалки Молотова с Литвиновым в кабинете у Сталина, куда наркома и посла вызвали, чтобы выслушать их мнение о перспективах заключения трехстороннего советско-англо-французского пакта о взаимопомощи. Молотов тогда, не сдерживаясь в выражениях, обвинял Литвинова «во всех смертных грехах» 3. В любом случае подобная формулировка по тем временам не сулила Литвинову ничего хорошего. Недаром Молотов позже вспоминал, что «Литвинов только случайно жив остался» 4.

В Европе принялись гадать, чем вызвана отставка советского наркома. Никаких видимых предпосылок для нее не было. Более того, все знали, что Литвинов ведет непростые переговоры с англичанами и французами о возможности совместного выступления в случае дальнейших агрессивных действий Германии. Во время первомайской демонстрации его видели на трибуне мавзолея рядом со Сталиным. Отставка наркома поэтому стала в Европе большой неожиданностью. Иностранные дипломаты бросились за разъяснениями в НКИД, но там, естественно, никак не комментировали кадровые перестановки. Немцы предположили, что отставка явилась «спонтанным решением Сталина», связанным с «разными мнениями, существующими в Кремле по вопросам переговоров, ведущихся Литвиновым», и нежеланием Сталина быть втянутым в европейский конфликт. Молотов, сообщал в Берлин поверенный в делах Типпельскирх (посол Шуленбург в тот момент отсутствовал в Москве), является ближайшим соратником Сталина, а значит, вождь собирается теперь сам проводить внешнюю политику. На всякий случай Типпельскирх сообщил, что Молотов — не еврей 5. Для нацистов это было важно. Типпельскирх, кстати, оказался проницательным дипломатом. Еще в октябре 1938 года, после Мюнхенского кризиса, он сообщил в Берлин, что «в свете последних событий представляется вероятным, что Сталин сделает кадровые выводы из провала советской дипломатии. В этой связи, я думаю, прежде всего, о Литвинове, который в течение всего кризиса предпринимал безрезультатные попытки в Женеве» 6.

Представители западных держав пытались что-то выяснить у советских дипломатов за рубежом. Бывший посол Франции в Москве Кулондр, перебравшийся к этому времени в Берлин, допытывался у полпреда СССР в Германии А. Ф. Мерекалова, «не означает ли смена наркома возможность отхода от политики коллективной безопасности и от поддержки поляков, можно ли ее понять как неблагоприятный симптом для переговоров с Англией и Францией» 7? Но Мерекалов знал не больше француза. Англичане вообще никак не комментировали неожиданную отставку. В Лондоне, конечно, не могли не понимать, что она как-то связана с тупиком, в который зашли трехсторонние переговоры об оказании совместного отпора Германии, и чувствовали свою причастность к этому 8. Незадолго до описываемых событий, 17 апреля, Литвинов сделал англичанам и французам очередное предложение. Две недели англичане хранили молчание, а в день отставки наркома британский посол в Москве Уильям Сидс сообщил Литвинову, что Лондон еще не определился с ответом 9. Теперь Форин Офис выжидал, пытаясь понять, что последует за отставкой. Многие британские дипломаты полагали, что уход Литвинова и назначение Молотова свидетельствуют о повороте в сторону изоляционизма. Ванситарт мрачно предрекал, что «изоляционизм явится прелюдией к чему-то более худшему», а посол Сидс предупреждал, что этим «более худшим» станет сближение СССР с Германией 10. Посол Майский, который совсем недавно получил серьезный нагоняй в Кремле за несанкционированную встречу с финским министром иностранных дел 11 (до Лондона Майский был полпредом в Хельсинки и, направляясь в Москву, нанес визит вежливости старому знакомому), явно опасался последствий для себя лично и никаких комментариев не давал. Он вообще после возвращения из Москвы был настроен очень решительно и не хотел слышать ничего, кроме принятия англичанами российского предложения от 17 апреля 12. Так что Форин Офис не знал, как относиться к случившемуся. На всякий случай Чемберлен, Галифакс и Кадоган дружно сделали вид, что «не заметили» отставки Литвинова, а британская пресса вовсю рассуждала о том, расстреляют теперь отставного наркома или нет.

Так или иначе, но то, что Литвинов уцелел, воспринималось современниками как настоящее «чудо» 13. Многие советские дипломаты, в том числе из ближайшего окружения наркома, были расстреляны в годы предвоенных сталинских репрессий. Неумолимая машина красного террора уничтожила Н.Н. Крестинского, Г. Я. Сокольникова, Л.М. Карахана, Б. С. Стомонякова, бывших в разные годы заместителями Литвинова. Были репрессированы многие советские полпреды и сотрудники центрального аппарата наркомата иностранных дел. Вызов советского посла из-за границы в конце 1930-х годов вполне мог оказаться для него фатальным. Поэтому Литвинов старался без острой необходимости в Москву никого не вызывать. Когда полпред в Греции М. В. Кобецкий, который в свое время был помощником Зиновьева, в ходе суда над последним попросил разрешения приехать в Москву, чтобы объясниться, Литвинов отправил ему короткую телеграмму: «Оставайтесь на месте и ждите дальнейших распоряжений» 14. Нарком вообще предпочитал собирать работавших за рубежом советских дипломатов для консультаций и совещаний в Женеве или в Париже. Однажды полпред в Венгрии А. А. Бекзадян приехал домой без вызова, по каким-то своим делам. Литвинов потребовал, чтобы тот немедленно отправлялся обратно в Будапешт. Уехать Бекзадян не успел 15. Всего же, по цифрам, приводимым западными авторами, репрессиям подверглись 34 % сотрудников НКИД. Среди руководства наркомата эта цифра была еще выше — 62% 16. Советский дипломат-невозвращенец Ф. Ф. Раскольников в 1939 году в открытом письме Сталину прямо обвинял вождя: «Зная, что при нашей бедности кадрами особенно ценен каждый опытный и культурный дипломат, вы заманили в Москву и уничтожили одного за другим почти всех советских полпредов. Вы разрушили дотла весь аппарат Народного комиссариата иностранных дел...» 17

В НКИД, как и во всех других советских ведомствах и учреждениях того времени, царила гнетущая «атмосфера тревоги, подозрительности и какой-то непредсказуемости» 18. Так же, как и в советских зарубежных миссиях. «Мы все ходили, не обсуждая то, что происходило», — вспоминал невозвращенец А. Г. Бармин, которого процесс Зиновьева, Каменева и других застал в Афинах 19. Решивших не возвращаться на родину, кстати, было немного. Большинство, даже понимая, что их ждет, послушно уезжали в Москву. Между собой дипломаты, как и все советские люди, старались не вести откровенные разговоры. Тем более странным казалось поведение Литвинова, в доме которого «даже не пытались скрывать своего скептического, а то и саркастического отношения к царившему в стране произволу. Когда первый полпред СССР в США А.А. Трояновский в присутствии Литвинова упомянул о ком-то из общих знакомых, кого окрестили шпионом, Максим Максимович заметил: “А что же тут удивляться, теперь все шпионы, а если кто-то еще не шпион, то в любой день может им стать”» 20. В такой ситуации всех наблюдателей, как в Советской России, так и за рубежом, конечно, интересовал вопрос, уцелеет ли сам Литвинов? Однако, с точки зрения мировой политики, куда важнее были другие вопросы — почему был отставлен Литвинов, изменится ли после его отставки внешняя политика СССР и если изменится, то в какую сторону?