Чтение онлайн

В последние годы на Западе появилось много сторонников разрабатываемой в основном политологами теории нарушения баланса сил в Европе в промежутке между двумя мировыми войнами 62. В самых общих чертах она выглядит следующим образом. До Первой мировой войны мир поддерживался за счет сохранения баланса сил, существовавшего между противостоявшими друг другу военно-политическими союзами. Версальский мирный договор полностью разрушил старую систему, предложив создать вместо нее систему коллективной безопасности, ядром которой должна была стать Лига Наций. Но Лига, никогда не включавшая в себя все великие державы, оказалась неспособной выполнить возлагавшуюся на нее миссию. Один из основателей концепции политического реализма Ганс Моргентау вскоре после Второй мировой войны писал: «Международная организация, основной задачей которой является поддержание порядка и мира, не обязательно должна быть всеобъемлющей и включать в себя все страны вообще. Такая организация, однако, должна быть всемирной в том смысле, что все могущественные державы, способные нарушить миропорядок, находились бы под ее юрисдикцией» 63.

В промежутке между двумя мировыми войнами в таком ракурсе на Лигу Наций, впрочем, никто еще не смотрел. «“Женевская система”, — считала Зара Стайнер, — была не заменой политике великих держав, а скорее дополнением к ней. Она была лишь механизмом осуществления многосторонней дипломатии, успех или провал которой зависел от доброй воли государств, особенно самых могущественных из них, использовать его... Суверенные государства оставались единственным источником силы Лиги. Не было власти выше власти государства, и ни одно из них нельзя было принудить к чему-либо без его собственного согласия» 64. Соответственно, Лига Наций служила связующим звеном между балансом сил, поддерживавшимся великими державами, и балансом интересов, находить который была призвана Лига. Главным интересом всех государств — членов Лиги было сохранение всеобщего мира и обеспечение безопасности членов этой организации. Для крайних случаев в Уставе Лиги был прописан механизм принуждения, которого СССР опасался в 20-е годы, еще до вступления страны в женевскую организацию. Правда, великие державы никогда не воспринимали его всерьез. В совокупности вся эта система и называлась коллективной безопасностью. После выхода Германии из Лиги Наций и конференции по разоружению оказался нарушен не только баланс сил, который существовал в Европе вне рамок Лиги, но и баланс интересов, который должен был поддерживаться в Женеве.

В Кремле, где мыслили в совершенно других категориях, не сразу поняли, что произошло. СССР фактически вступил в смертельно больную организацию, не способную решать стоявшие перед ней задачи. Еще несколько лет, вплоть до 1938 года, Литвинов продолжал уповать на Лигу Наций. Он часто ездил в Женеву, вел там двухсторонние переговоры, стараясь максимально совместить их с участием в женевском форуме, регулярно выступал на заседаниях Ассамблеи и различных комитетов Лиги Наций, произносил речи, которые часто вызывали всеобщее одобрение, но ни на что не могли повлиять. Советский нарком оказался в непростой ситуации. СССР не являлся подписантом ни Версальского мира, ни Локарнских соглашений. Поэтому протестовать против их нарушений со стороны покинувшей Лигу Германии у Литвинова не было никаких оснований. Можно было говорить о нарушениях Германией невнятного пакта Бриана-Келлога, чем Литвинов периодически и пользовался. Но это было слабым основанием для протестов. Конечно, в Советском Союзе прекрасно понимали опасность, исходившую от нацистской Германии, но сделать ничего не могли. Единственным доступным для СССР путем становилось укрепление системы коллективной безопасности, чего можно было добиваться в тогдашних условиях только в Женеве. Литвинову, накрепко связавшему свое имя и свою политику с Лигой Наций, оказалось нетрудно убедить в этом Сталина.

Ради идеи коллективной безопасности Советский Союз пошел на принципиальное изменение текстов заключаемых им международных соглашений. В январе 1932 года в Советско-финский договор о ненападении было впервые включено положение (ст. 2 п. 2), согласно которому, «если одна из высоких договаривающихся сторон совершит нападение против третьей державы, то другая высокая договаривающаяся сторона будет иметь право без предупреждения денонсировать настоящий договор». В предыдущих договорах СССР со своими соседями ничего подобного не было. Это положение в дальнейшем входило во все заключаемые Советским Союзом договора о ненападении вплоть до пакта 1939 года с Германией, откуда оно снова исчезло. С помощью этого положения СССР хотел наглядно продемонстрировать, что отныне собирается руководствоваться исключительно идеей коллективной безопасности и действовать в соответствии с Уставом Лиги Наций, куда на тот момент он еще даже не вступил. Сталин дал тогда зеленый свет политике, которую собирался проводить Литвинов.

Советский вождь всегда оставался во внешней политике прагматиком, для которого идеология отходила на задний план всякий раз, когда интересы государства (в том виде, как он их понимал) требовали принятия идеологически «неправильных» решений 65. Он с легкостью пожертвовал Коминтерном, когда понял, что в нем «окопались» его личные противники, которые к тому же откровенно мешают проведению национальной внешней политики. Но сохранил саму организацию, оставив ее в обескровленном виде как козырь, который при случае может пригодиться. Сталин не прервал экономических отношений с Германией после того, как нацисты запретили КПГ, а массу немецких коммунистов убили или посадили в тюрьмы и концлагеря. Торговые связи с Третьим рейхом не прерывались даже в период гражданской войны в Испании, когда советские поставки помогали немцам строить самолеты, воевавшие против республиканцев и добровольцев, вооруженных советской военной техникой. Сталин, как ни в чем не бывало, снабжал Муссолини советской нефтью во время войны в Эфиопии 66, когда весь мир требовал ввести для фашистской Италии нефтяное эмбарго.

В то же время у прагматичного Сталина не было долгосрочной определяющей цели внешней политики, если, конечно, не считать таковой утопическую идею построения коммунизма во всемирном масштабе. Это, кстати, тоже никогда не являлось целью Сталина. Он страдал тем, что позже стали иногда называть «синдромом титоизма», то есть боялся того, что зарубежные коммунистические партии придут к власти без его помощи и перестанут подчиняться ему 67. Это стало еще одной из причин, по которой Сталин охладел в 1930-годы к Коминтерну. Когда западные политологи спорят сегодня, что было определяющим для довоенной политики Советского Союза — ее идеологическая составляющая или прагматизм, они, как правило, обходят стороной главный вопрос — а что, собственно говоря, было целью советской политики? У нацистской Германии была цель разрушить версальскую систему, собрать в Третьем рейхе всех немцев, проживавших на сопредельных территориях, и завоевать для них пресловутое «жизненное пространство». Британия стремилась сохранить свою огромную империю. «Мы находимся сегодня в замечательном положении, — признавался в 1934 году английский адмирал Четфилд. — Мы не хотим ни с кем ссориться, потому что нам и так принадлежит уже большая часть мира, по крайней мере, лучшие его части. Все, что нам нужно, — это сохранить то, что мы имеем, и не дать другим отобрать это у нас» 68. Италия мечтала создать свою, новую Римскую империю. Даже у Франции при желании можно усмотреть цель в сохранении версальско-локарнской системы и послевоенного статус-кво в Европе. У Сталина такой цели не просматривалось. Разве что вернуть СССР в большую политику. Для достижения этого «советские руководители всегда были одержимы задачей максимально усилить относительную мощь своего государства и готовы были проводить любую политику» 69. Здесь между Литвиновым и Сталиным, безусловно, существовали различия. У наркома, в отличие от вождя, были свои принципы.

В 1930-е годы в советском руководстве существовала влиятельная группа так называемых изоляционистов, которые выступали за жизнь в осажденной крепости (Молотов, Жданов и др.). Сталин благосклонно относился к ним, поскольку во всех главных вопросах внутренней политики они полностью поддерживали вождя. Но уже в конце предвоенного десятилетия Сталин стал демонстрировать, что изоляционизм — не то будущее, которое он готовит Советской России, и изоляционисты быстро переориентировались. Иногда историки говорят о желании Сталина территориально воссоздать Российскую империю 70. Некоторые даже полагают, что стремление к сохранению и расширению своей империи всегда являлось «национальной идеей» России, какую бы форму ни принимала ее государственность. Они отмечают, что Россия (как и Германия) никогда не могла смириться с потерей территории, которую считала своей 71. Историки выдвигают даже интересную, но спорную концепцию, согласно которой Вторая мировая война была сражением тех, кто «имел» (haves) (Англия, Франция, позже Советский Союз и Соединенные Штаты) с теми, кто «не имел» (have-nots или have much less) (Германия, Италия и Япония) 72. Звучит почти как ленинская теория империалистической борьбы за передел мира, но без идеологического словоблудия.

Молотов вспоминал, как Сталин впервые рассматривал только что отпечатанную послевоенную карту Советского Союза в его новых границах. «Посмотрим, что у нас получилось, — радостно произнес вождь. — На севере у нас все в порядке, нормально. Финляндия перед нами очень провинилась, и мы отодвинули границу от Ленинграда. Прибалтика — это исконно русские земли! — снова наша, белорусы теперь у нас все вместе живут, украинцы — вместе, молдаване — вместе. На Западе нормально... Курильские острова наши теперь, Сахалин полностью наш, смотрите, как хорошо! И Порт-Артур наш, и Дальний наш, и КВЖД наша. Китай, Монголия — все в порядке. Вот здесь мне наша граница не нравится», — показал Сталин южнее Кавказа 73, очевидно, имея в виду турецкую Армению. После войны Сталин даже требовал от Молотова добиваться передачи под контроль Советского Союза Черноморских проливов 74 и хотел получить согласие президента Трумэна на оккупацию СССР Северного Хоккайдо 75. Да и сам Молотов открыто признавался в конце жизни, что свою задачу как министр иностранных дел он «видел в том, чтобы как можно больше расширить пределы нашего Отечества». Кажется, хвалился Молотов, «мы со Сталиным неплохо справились с этой задачей» 76.

Но все это было позже, когда вождь народов мог позволить себе такое. В 1930-е годы время думать о расширении границ еще не пришло. Сталин был озабочен тогда сохранением того, что у него имелось. Надо было выходить из политической изоляции, вписываться в существовавшую структуру международных отношений. Для этого надо было вести политический диалог с Западом, вступать в Лигу Наций и стараться занять подобающее великой державе место в системе коллективной безопасности. Коммуникабельный, имевший хорошие отношения со многими западными политиками Литвинов, который к тому же прекрасно говорил на нескольких иностранных языках, как нельзя лучше подходил на роль руководителя советской дипломатии в предвоенное десятилетие.

Очень быстро, однако, обнаружилось, что Лига Наций и продвигаемая ею система коллективной безопасности являются слабыми помощниками в достижении поставленных перед советской дипломатией целей. Это было понятно уже в ходе итало-абиссинской войны, но совсем очевидным для всех стало в 1938 году после того, как Лига показала полную несостоятельность во время аншлюса Австрии и Судетского кризиса. Лишь тогда в Кремле окончательно поняли, что вернуться в большую политику через Лигу Наций у СССР не получится. Так же, как и создать эффективную систему коллективной безопасности в Европе. Советский Союз, несмотря на имевшиеся у него двусторонние соглашения с Францией и Чехословакией, был полностью отстранен от участия в решении Судетского кризиса.

Это было полное фиаско политики, которую проводил Литвинов. Мюнхен ясно показал, что Женева в лучшем случае могла служить лишь дополнением к полноценным двусторонним отношениям с Англией и Францией. Их Литвинов и пытался выстроить в конце 1938-го — начале 1939 года.

Нельзя сказать, что таких попыток не предпринималось ранее. Однако все они неизменно наталкивались на негативное отношение Англии и Франции. «Не могу понять, — жаловался Литвинов в феврале 1937 года американскому послу Джозефу Дэвису, — как Великобритания не замечает, что как только Гитлер получит господство над Европой, он поглотит и Британские острова» 77. «Германия, — объяснял нарком послу, — озабочена лишь завоеваниями, и было бы большой ошибкой преувеличивать значимость Гитлера и вступать с ним в такие переговоры, какие планируют Англия и Франция» 78. Но Англия не видела в те годы в Советской России союзницу. К традиционному английскому противостоянию с Россией добавлялась боязнь подхватить бациллу большевизма. К тому же англо-советским отношениям хронически не везло. Стоило первому кабинету лейбористов Рэмси Макдональда восстановить дипломатические отношения с Советским Союзом, как последовал скандал со злополучным «письмом Зиновьева», и дальнейшее развитие двусторонних связей оказалось замороженным, а затем и вовсе прерванным правительством консерваторов. Как только официальные отношения были восстановлены и ситуация стала выправляться, органами ОГПУ в Москве в марте 1933 года были арестованы шесть британских граждан, работавших в компании «Метро-Виккерс» над осуществлением совместных энергетических проектов. Начиналось дело «инженеров-вредителей», которым Сталин рассчитывал отвлечь внимание советских граждан от собственных просчетов в экономике. Обвинять англичан во вредительстве на собственном проекте, отмечал в те дни в парламенте глава Форин Офис Джон Саймон, было «сродни тому, что обвинять спикера в целенаправленном битье стекол в палате общин» 79. Тут уж не выдержали даже те англичане, которые были благожелательно настроены к СССР. Ванситарт в жестком тоне выразил протест послу Майскому 80. Посол Британии в Москве Эсмонд Овий предлагал снова разорвать дипломатические отношения с Советской Россией 81. Редчайший в дипломатической практике случай, когда посол предлагает разорвать отношения со страной, в которой он аккредитован. Общественное мнение в Англии поддержало бы такой шаг, но все, можно сказать, обошлось. Правда, Британия приняла санкционный билль в отношении Советского Союза, отложила подписание нового двухстороннего торгового соглашения, и торговля с СССР была фактически приостановлена. Но в возникшей ситуации это были минимальные издержки.