Чтение онлайн

Он повернул голову на плач.

— Там.

— Это… у одной из служанок родилась девочка. Вам нельзя туда, Юдзуру-сама. Госпожа рассердится.

Госпожа. Правила. Границы. Хозяева и слуги. Хару уже ненавидел человеческий мир за то, что он строил стены даже внутри одного дома.

Девочка снова заплакала. На этот раз тише, и слабее. Хару сделал ещё один шаг.

— Я хочу её увидеть.

Служанка смотрела на него с ужасом, будто утопление изменило не только его здоровье, но и сам порядок вещей. Может быть, так и было.

Даже здесь, в глубине старого дома, слышался далёкий шепот, будто город напоминал: у каждого звука и человека, есть своё место. И только по далёкому звону храмового колокола можно было понять, что за этими стенами всё ещё существует тот же Киото — старый, спокойный и равнодушный к чужим страхам.

Женщины, увидев господского сына, замерли. Кто-то поспешно поклонился, кто-то попытался спрятать таз с бельём. Молодая мать на тонком матрасе подняла испуганное лицо.

Рядом с ней, завёрнутая в выцветшую ткань, лежала новорождённая девочка.

Акико.

В этой жизни у неё ещё не было того имени — может быть, его дадут завтра, может быть, через несколько дней. Но для Хару она уже была Акико. Души не нуждались в человеческой регистрации.

Он подошёл ближе, все молчали. Девочка перестала плакать, просто перестала — будто узнала тишину, которую он принёс с собой.

Хару смотрел на неё и не мог двигаться. Она была крошечной, красной от плача и совсем не похожей на девушек, которых он терял. Не похожей на ребёнка у древней реки. Не похожей на женщину у рисовых террас. Не похожей на Акико из Айдзу, которая умирала под дождём и почти вспоминала его.

И всё же это была она. Снова. Она лежала перед ним, беспомощная, живая, ещё не знающая, сколько раз уже уходила из его рук. В груди Юдзуру что-то сжалось, больно, сладко, невыносимо.

Он протянул руку, но остановился.

Человеческий младенец был слишком хрупким. Он боялся коснуться её неправильно. Боялся, что его холод испугает её. Боялся, что все увидят: он смотрит на дочь служанки не как мальчик из богатого дома, а как существо, которое наконец нашло свой мир.

Мать девочки нервно сказала:

— Простите, господин. Она шумела?

Хару не сразу понял вопрос. Потом покачал головой.

— Нет.

Служанки переглянулись.

— Она хорошо плачет, — сказал он.

Одна из женщин тихо фыркнула от неожиданности, молодая мать растерялась.

— Хорошо?

Хару посмотрел на девочку. Акико открыла глаза. На одно мгновение. Тёмные. Мутные, как у всех новорождённых. Ещё не умеющие видеть. Но капля на её душе сияла так ясно, что ему показалось: она смотрит прямо на него.

— Значит, она здесь, — сказал он тихо.

Никто не понял и хорошо. Он опустился на колени рядом с матрасом. Господский сын не должен был становиться на колени в крыле слуг. Не перед женщиной, которая стирала бельё его семьи. Не перед младенцем без положения и имени.

Но Хару уже один раз нарушил закон этой ночью. Второй казался почти лёгким.

— Как её назовут? — спросил он.

Мать девочки смутилась.

— Мы… ещё не решили.

Хару хотел сказать: Акико. Имя поднялось к губам само, но он удержал его. В этой жизни она должна была получить имя от своих людей. От своей матери. От дома, в котором родилась. Он не хотел отнимать у неё даже этого.

Он уже слишком много взял. Тело. Место. Чужое имя. Юдзуру. Он посмотрел на свои маленькие человеческие руки. Шестилетние руки. Слабые. Тёплые. Способные однажды держать её за руку по-настоящему.

— Тогда берегите её, — сказал он.

Женщины снова переглянулись, не зная, можно ли улыбнуться словам странного господского сына. В Киото даже сады умели делить людей: одни любовались мхом и карпами с веранды, другие выносили золу, меняли воду в чашах и старались не оставлять следов на гравии.

Хару поднялся, у двери он обернулся. Девочка снова спала. Он впервые за много лет почувствовал не только ожидание.

Надежду.

Позже семья Такацуки будет говорить, что после утопления Юдзуру изменился, стал серьёзнее. Иногда слишком взрослым для своих лет. Иногда, наоборот, странно неумелым — словно заново привыкал быть ребёнком.

Он забывал лица родственников, но узнавал дождь раньше, чем тот начинался. Не любил глубокие ванны. Часами смотрел на садовый пруд. Отказывался давить насекомых. И каждый раз, когда в крыле слуг плакала маленькая девочка, слышал её первым.

Мать Юдзуру решила, что после смерти на берегу её сын стал чувствительным. Отец решил, что мальчику нужен строгий наставник. Слуги решили, что утопленники всегда возвращаются немного не такими.

Только кицунэ, сидевшая однажды вечером на стене сада под видом рыжей кошки, посмотрела на него жёлтыми глазами и тихо засмеялась.

— Ну что, водяной, — прошептала она, когда рядом никого не было. — Теперь у тебя есть ноги. Посмотрим, научишься ли ты не спотыкаться о человеческое сердце.

Хару не ответил. Он стоял у окна и смотрел, как в дальнем крыле служанка выносит на солнце младенца. Акико спала. Крошечная ладонь раскрылась, будто ловила свет.

Хару прижал руку к стеклу. Теперь он мог быть рядом с ней с самого начала. И если для этого нужно было носить чужое имя, учиться дышать чужими лёгкими и каждое утро видеть в глазах родителей мальчика любовь, предназначенную не ему, он выдержит.

Он уже ждал двадцать один год. Он мог выдержать всё.

Лишь бы в этой жизни Акико смеялась чаще, чем плакала. Лишь бы, когда она однажды потянется к воде, рядом была не только река. А рука, которую она сможет взять.

#поздняямэйдзи #эпохамэйдзи #японскаяромантика #историческаяромантика #романтическоефэнтези #японскийфольклор #духводы #перерождение

Глава 11. Больной дракон и лиса с аптечным пакетом

Токио 2020 год

Дверь закрылась за Акико почти бесшумно. Юто ещё несколько секунд стоял в прихожей, глядя на то место, где она только что была. В воздухе остался запах имбиря, дождя и её шампуня — лёгкий, едва заметный, но для него всё равно слишком живой.