Чтение онлайн

– Бери, бери, - расщедрилась Анна Иоанновна.
– Жалую тебя в свои камергеры... Чувствуй и верь: благосклонна я к друзьям!

В дверях неслышно появился фактор Лейба Либман; ростовщик оглядел толпу придворных герцогини и во всеуслышание объявил:

– Высокородные дворяне, вот повезло вам.., правда? Вы едете на Москву, я слышал, а бедный Либман остается здесь. И все, что вы набрали в долг у меня, теперь.., пропадет? Правда?

– О подлый фактор!
– оскорбились рыцари.
– За нами не пропадет... Дай только добраться до Москвы!

– Э-э-э, - засмеялся Либман, - так не годится. Уж лучше я поеду вместе с вами. И получу, что мне полагается с вас, из рук в руки - уже на Москве...

Из-за леса - от рубежей - примчались верховые, возвестив:

– Едут.., московиты едут!

Курляндцы перестарались. Василий Лукич вошел в тронную и сразу понял: здесь кто-то уже был.., предупредили! Вдоль стен охорашивались фрейлины. В затылок Бирену, по немецкому ранжиру, равнялись камер-юнкеры. А сама Анна Иоанновна - в лучшем, что было, - стояла под балдахином, и в прическе герцогини жиденько посверкивали нищенские бриллиантики короны Кетлеров.

Лукич через плечо шепнул Голицыну и Леонтьеву:

– Кто-то был.., до нас. Уже приготовились! И упал на колени перед престолом курляндским. Перед ним высилась баба - ея величество. "Прилягу.., ей-ей, прилягу!"

***

Паж Брискорн продел меж пальцев собачьи поводки, и визжащая от нетерпения свора легавых сильными рывками потащила его в сад.

– Эй, мальчик!
– вдруг окликнули Брискорна по-немецки.

Возле ограды Вирцау стоял человек в русском тулупчике, из-под меха бараньего торчал ворот мундира. Измученная лошадь склонила на плечо ему голову, висла с удил белая кислая пена.

– Ты, мальчик, служишь при здешней герцогине?

– Да, сударь... А что вам нужно?

– Я имею важное письмо до твоей герцогини. А коли гости к ней из Москвы прибыли, так ты не возвещай обо мне громко. Шепни обо мне герцогине на ухо... Я человек секретный!

Мальчик очень любил секреты и скоро вернулся, перехватил из рук Сумарокова (это был он) поводья.

– Я передал о вас. Коня я спрячу. Пойдемте, сударь... Сумароков протиснулся в двери. Ступени вели куда-то вниз. Коридоры, витые лестницы. И очутился в погребе, под землей.

– Здесь и ведено ждать, - сообщил Брискорн. Паж оставил ему свечу. Сумароков томился долго: казалось, вот сейчас войдет сюда Анна Иоанновна и улыбнется ласково... Но перед ним уже стоял изящный господин в шелку и бархатах. Нос с горбинкой, а губы незнакомца приятные и глаза светятся.

– Я камергер герцогини... Иоганн Эрнст Бирен, и поручение имею вас выслушать и в точности донести до госпожи своей.

– Того исполнить не могу, - ответил Сумароков.
– Дело, с коим я прибыл, весьма важное, только самой государыне могу сказать о нем. А вас, сударь, как слышано, до русских дел пускать не ведено... Неужто Анна Иоанновна не знает об этом?

Глаза Бирена засветились еще ярче, он стройно выпрямился.

– Хорошо, - кивнул челюстью, - но герцогиня вряд ли будет вскоре свободна. Побудьте здесь... Распоряжусь прислать обед.

Бирен вышел, грохнули на дверях засовы. Сумароков поднял над собой свечу: качались над ним пытошные цепи, решетка покрывала люк, а оттуда, из мрака преисподни замка Вирцау, разило падалью.

– Эй, люди-и-и...
– позвал он в робости.

Вошел маленький человек с умным взглядом, до пояса заросший волосами. На подносе в его руках качались чашки и тарелки.

– Вы, сударь, кто?
– спросил его Сумароков.

– Я шут герцогини, по прозванью - Авессалом.

– А я русский дворянин, - вспылил Сумароков, - и камер-юнкер принца Голштинского... И мне обед подает какой-то шут?

Авессалом откинул волосы со лба, рассмеялся скрипуче:

– Вам подает обед не шут, а польский шляхтич Лисневич, который по бедности служит в шутах. А разве в России нет шутов из дворян? Ого! Я ведь знаю их Балакирева, Тургенева, Васикова!

Петр Слиридонович поел, и снова явился Бирен - с запиской: Анна Иоанновна просила доверять Бирену, как самой себе. Сумароков передал письмо от графа Ягужинского.

150 - Ея величество, моя госпожа, сумеет отблагодарить вас...

И снова громыхнули засовы на дверях. Тюрьма!

– Эй, люди-и-и...
– Но голос замер, сдавленный камнем.

Курляндские рыцари умели строить. На крови рабов стоит тяжкий фундамент. Миллионы свежих яиц раскокали рыцари в Вирцау: желток выбросят, а белок яичный в замес опустят. И тем замесом на белках скрепят кладку. Веками оттого нерушимо стоят курляндские замки. В одной зале пируют рыцари, а за стеной человека огнем жгут. И пирующие не слышат стонов его, а мученик не слышит звона кубков и голосов веселых...

***

Настала минута, для России ответственная, как никогда. Анна Иоанновна еще раз перечла кондиции. Лицо замкнулось, посерело - не угадать, что в сердце ее бушует. На голове герцогини, словно шапка на подгулявшей бабе, съехала набок курляндская корона. Тяжело сопели над нею генералы - Голицын с Леонтьевым.

– Перо мне!
– велела, а глазами косить стала. Анна Иоанновна локтем по столу поерзала, примериваясь. И вдруг одним махом она те кондиции подписала:

"По сему обещаюсь все безъ всякаго изъятия содержать. Анна".

Раздался вой - это зарыдал Бирен: теперь Анна уедет, а рыцари залягают его здесь, как собаку, своими острыми шпорами...

Кондиции подписаны! И Василий Лукич уже со смелой наглостью пошел прямо на Бирена.

– Сударь, - сказал, - дела здесь вершатся русские, а посему прошу вас сие высокое собрание покинуть и более не возвращаться.

Бирена он выталкивал, а сам за Анной следил: мол, как она? Анна Иоанновна - хоть бы что: по углам глазами побегала, щеки раздула и осталась любезна, как будто не друга ее выгнали:

– Гости мои радостные, милости прошу откушать со мною!

За столом Василий Лукич пытать ее начал:

– Благо, матушка, люди здесь не чужие собрались, так поведай от чистого сердца: кто донес тебе об избрании ранее нас?

– Да будет тебе, Лукич! От тебя первого радость познала...

А князь Михаила Голицын локтем в салат заехал, дышал хрипло:

– Тому не бывать, чтобы немцы тебе в ухо дудели... Не забывай, государыня, что ты русская, и оглядки в немецкий огород не имей!