Чтение онлайн

Письмо раскрылось в пальцах герцогини - с треском. Возле корявого лица плясало пламя. Зрачки Анны - прыг-прыг по строчкам, губы втянуты. Вдруг руки вскинула, забормотала по-русски:

– Вот оно.., вот оно.., подкатило! Сколько лет муку терпела. На восемь тышш жила, в нитку тянулась. И каждому угоди... А теперь-то - вот оно: Россия - моя, чай?

Затрясла письмом, заколыхалась грудями:

– Оценили вдовство мое.., всенародно! Господи, - заревела Анна, маменьки-то нет. Вот порадовалась бы, на меня глядючи. Густав! Эрнст! Бенигна! За любовь-то вашу.., озолочу!

Рука Бирена опустилась, лизал ее коптящий язык огня. Желтый воск стекал на вытертые в танцах ковры. Бирен громко рыдал.

Левенвольде вздохнул - шумно, словно загнанная лошадь.

– Ваше величество, - произнес он, - возьмите себя в руки... Успокойте свое высокое достоинство и перечтите письмо заново: вы пропустили, в счастии своем, самое главное. Русские вашу власть ограничивают. Отныне ваш престол - не трон, а только место для удобного сидения...

Услышав это, Бирен снова поднял свечи к лицу Анны.

– Если так, - сказал обрадованно, - то не лучше ли остаться на Митаве? Здесь сидеть удобнее...

Анна Иоанновна вчиталась в письмо и сильно побледнела:

– Мне страшно стало, что здесь пишут... Эрнст! Русские хотят, чтоб ты остался на Митаве. И никого из близких мне с собой не брать... Но ты пойми: не стану ж я ради тебя престола русского лишаться...

Разбуженный шумом, тонко заплакал за стеною ребенок - ее сын, Карлуша Бирен, и этот плач напомнил каждому о многом...

– Все уладится, - сказал Левенвольде.
– Важно сохранить тайну. Депутаты из Москвы не должны знать, что гонец немецкий опередил посланцев русских. От этого зависит многое!

Гулко захлопали двери замка Вирцау, Анна дунула на свечи:

– Кто там идет? Спрячемся.., тихо!

– Какая тьма, - раздался чей-то сонный голос.
– Не попал ли я к Вульзевулу в чистилище? Конечно, в преисподне дьявола удобнее творить выгодные дела, нежели в чистом раю при херувимах.

– Это безбожник Корф!
– испугался Бирен.
– Что ему надо?

Левенвольде нащупал в потемках руку Анны - влажную:

– Это я пригласил барона Корфа в Вирцау...

– Зачем ты это сделал, Густав?
– прошипела Анна.

– Не обессудьте, ваше величество, но Корф.., умен.

И никто лучше Корфа не сможет наладить отношения с Остерманом...

– Альбрехт, - позвала Анна Корфа, - я еду на Москву! Поздравь меня: я стала русской императрицей...

В темноте Корф споткнулся, упал, что-то загремело.

– Черт побери! Зажгите хоть одну свечу - я не вижу новое величество мира нашего...

Прямо из замка, не заезжая в Прекульн, барон Альбрехт Корф помчался на Москву, где его поджидал "умирающий" Остерман.

***

Рейнгольд Левенвольде писал на Митаву брату Густаву, что избрание Анны, как и смерть Петра, окружены пока непроницаемой тайной. И советовал: до времени с депутатами не спорить - подписать все, что дают, а здесь, на Москве (сообщал Рейнгольд), уже есть люди, которые приготовят Анне престол в том великолепии, которого она и достойна, как самодержица.

Оплывали бледные свечи - за окнами Вирцау светало. Нежданно явился Кейзерлинг, веселый и бодрый.

– Ну, - сказал, - от меня-то, надеюсь, вы не станете скрывать, что тут случилось?

Ему сообщили новость, и вот тут-то Кейзерлинг понял, что он был самым умным на Митаве: никогда с Биреном не ссорился, наоборот, даже помогал ему... И сейчас он сказал Бирену:

– Эрнст, не я ли подарил тебе на счастье орех-двойчатку, которую нашел осенью по дороге на Кальмцейге? А теперь я согласен на самое малое: дозволь мне быть твоим конюхом.

– Погоди, - хмурился Бирен.
– Москва еще далеко, да меня русские варвары в Москву и не пускают...

Раздались звоны шпор и тяжелый шаг: то прибыл ландгофмейстер фон дер Ховен, и гроб господень отливал багрово на его плаще среди трех горностаев. Почетный рыцарь Курляндии преклонил свое надменное колено перед притихшей Анной Иоанновной.

– Мы счастливы, - сказал барон, - что великая и могущественная империя русских возлагает корону дома Романовых на вашу прекрасную голову! Прошу не забывать и тяжести короны дома Кетлеров - именно с нее и началось ваше чудесное величие...

Кейзерлинг подтолкнул Бирена в спину:

– Момент удобный.., пользуйся, болван!

Бирен, крадучись, поймал фон дер Ховена в дверях замка:

– Может быть, в минуту, столь торжественную для Курляндии, вы соизволите причислить меня к благородному рыцарству?

В ответ ландгофмейстер захохотал:

– Рыцарство благородно, но.., благороден ли ты? Раньше обычного проснулись в это утро фрейлины - защебетали. Тайны сохранить не удалось: еще и день не осветил Митавы, а сонные бюргеры, позевывая, уже сходились к ратуше:

– Слышали? Наша герцогиня стала уже императрицей...

Волновался фон Кишкель (старший) за своего сына - фон Кишкеля (младшего), выдвигал его впереди себя:

– Мой Ганс недаром восемь лет учился клеить конверты. России всегда нужны чиновники - образованные и честные!

– Фрау Мантейфель, а вашей дочери повезло: из фрейлин курляндских быть ей статс-дамой в России.

– Добрые митавцы, а каково теперь бродяге Бирену?

– О-о, вот уж выпало счастье...

Анна Иоанновна спешно перебирала свои сундуки, встряхивала гремящие роброны. Прикидывала на себя фижмы - какие бы попышнее? И выбрала такие, что в двери боком пролезала, иначе было никак не пройти - задевала за косяки. Навзрыд лаяли в замке собаки: просились на двор, но сегодня было не до них лайте!

– Великое дело!
– сказала Анна Иоанновна, зардевшись в гордости.
– Теперь, что ни день, буженину с хреном есть буду. Зверинцы разные разведу. На богомолье схожу - святым угодникам поклониться. Милостыньку нищим подам. Баб разных приючу, чтобы они сказки мне про разбойников страшных сказывали...

Кейзерлинг заметил на столе белую костяную палочку камергера (Бирен забыл ее в суматохе). Взял он эту палочку и сказал:

– Какая прелесть! Эрнст, подари мне ее.., на память.