Чтение онлайн

Утром Волынский воеводам своих лошадей дал. Приголубил их. Но мыслей своих так и не выдал. Хотя вино пили наравне, под хмелем крепок Волынский был. Однако же дяде Семену Андреевичу Салтыкову на Москву отписал искренне: мол, говорят, что вы, дяденька, решпект потеряли. А хороша ли Анна - того не ведаю: то у Василия Лукича спрашивать надо... Волынский силен был умом задним: из далека казанского высматривал зорко, чем закончатся дела московские - дела опасные!

***

Первый день февраля-бокогрея, вот и солнышко... Ухнув через сугробы, в ворота Кремля вкатился возок, крытый старенькой кожей: это генерал Леонтьев привез из Митавы кондиции, Анной подписанные. А сторожа вытянули из возка Сумарокова, потащили его в застенок. С рук и ног гонца Ягужинского свисали, бряцая, тяжелые курляндские цепи.

Кондиции привезенные князь Дмитрий Голицын целовал при всех:

– Ай да почин! Велик и славен... Зовите персон повестками! Но иноземцев ни-ни! Дело сугубо российское, их не касаемо...

Степанов (дел правитель) посмотрел на свет перышко:

– Остерман-то немец, но вице-канцлер... Без него-то как?

– Его звать, - рассудил Голицын.
– Все едино не приплетется, комедиант старый. И без него хорошо обсудим... Получив повестку, Остерман показал ее барону Корфу.

– Мы, немцы, - сказал он, - знаем России" лучше русских. Мы никогда не поступили бы столь опрометчиво. Ну разве можно вызывать русского бумагой? Голицын сам спешит в пропасть...

И правда: русская знать на повестки те косоротилась.

– От верховных тиранов, - говорили родовитые люди, - много ли еще злодейств нам иметь? Прислали вот бумажку... А может, у меня нога вспухла и обуться не могу? Рази можно дворянина бумагой вызвать? Нет, ты человека пришли, да чтобы поклонился он мне. Тогда я подумаю - идти или погодить...

Великий канцлер империи, граф Гаврила Головкин, подкатил цугом к дому Ягужинского, своего зятя.

– Супостат ты, Пашка, - сказал.
– Тишком надо, тишком. Рази так дела делаются?.. Сумарокова твоего в железах привезли! Он язык-то распустит - до самой шеи твоей. Да и сама герцогиня, вестимо, не защита тебе. Сейчас государыня за соломинку хватается - как бы престол обратно не отняли... Выдала она тебя со всеми потрохами и письмами твоими... Ты ныне, Пашка, всего бойся. Самобытство свое оставь - пропадешь, самобытничая!

Ягужинский долго стоял молча. Скреблась в двери кошка, чтобы ее выпустили. Разбежался вдруг Пашка, в ярости ногой поддал, и вылетела кошка вместе с дверями на лестницы.

– Кафтан да шпагу!
– закричал челяди.
– Со двора отъеду!

***

В остериях московских - полным народу: середняки-люди - шляхетство да служивые, гуляки-помещики, что приехали на свадьбу царя; теперь они, до гульбы охочие, вместо свадьбы похорон ждали... Алексей Жолобов (человек на Руси не завалящий) двери остерии бочком толкнул - ему выпить с утра еще хотелось. Оглядел дымный зал, выискивая компанию поумнее. Такую, чтобы не до смерти упиться: человек уже в летах, себя поберечь надобно...

– Петрович!
– позвали его из клубов дыма табачного.

– О-о, Никитич!
– обрадовался Жолобов; сидели в уголку Татищев - советник Двора монетного, и Генрих Фик - из людей камеральных. Примостился к ним Жолобов, и в согласии душевном умники выкушали для начала полведерка анисовой...

– Чудные дела творятся, - заговорил Жолобов.
– Живу и сердцем радуюсь. Верховные хороший блин из-под хвоста своего выложили, а Анна-то в него и вляпалась... Давно пора обуздать царей. Теперь нам хорошо будет. Хочу в знак того еще анисовой выкушать!

– И с тем согласую, - поддержал его Фик с носом просивушенным.
– Когда я при Петре заводил камералии на Руси, тогда народ о гражданстве еще не рассуждал... А - пора, пора уже!

Татищев трубку пососал, сплюнул меж колен желтой слюной.

– Не путайте гражданство с олигархией, - осерчал сразу.
– И тому не бывать, чтобы Анне-душечке, и без того вдовством своим обиженной, в тирании верховной пребывать. Без самодержавия Россия погибнет! А восемь тиранов - не один: на всех не угодишь.

– Можно сменить восемь, - отвечал Фик.
– Можно хоть десять раз по восемь. Людей на посты не назначать - избирать надо!

Татищев осатанел от таких слов (он был горяч на гнев):

– А ты моего Ваську-лакея изберешь, нешто ему спину мне гнуть? Нет, господин Фик, лучше уж пинки получать от царей сверху, словно от бога, нежели снизу нас шпынять будут!

Обиделся, кружку взял, повернулся к кавалергардам, которые тоже исправно анисовую кушали.

– Виват Анна!
– провозгласил Татищев.

– Виват гражданство!
– заорал Жолобов, противничая. Подбежал граф Федька Матвеев - дал Жолобову в глаз. А кавалергарды, в поношение заслуг, еще и пивом его облили.

– Я не только вас, шелудяков, - сказал Жолобов, - я самого Бирена топтал на Митаве, и вас тоже топтать стану...

Но тут захлопали двери - вошел Ягужинский, и дочки хозяина остерии выскочили из боковушки, стали приседать чинно.

– Налей!
– велел Ягужинский и выпил... В руке он держал краги громадные, а шляпу - под локтем.

– Шляхетство, - заговорил зычно, - погоди водочку кушать, я скажу вам, что знаю... Верховники Россию под себя подмяли. Долгорукие, сами ведаете, мертвого императора со своей Катькой венчали, чтобы на шею нам посадить...

– В окно ее!
– ревели кавалергарды.

– В окно всех!
– орал граф Федька Матвеев и плакал:

К бывшему генерал-прокурору подошел старенький капитан. Мундирчик худ, сам беззуб, лицо в оспе, в шрамах, простоват с виду. Дышал капитан чесноком, и Ягужинский тростью его приудержал:

– Не воняй, мерин старый... Ты кто таков будешь?

– Иванов я, капитан, Иван сам, а по батюшке Иваныч. И вышел я, граф, из крепостных мужиков тестя твоего, канцлера Головкина... Кровью своей в чины вышел! Нарву, Полтаву и Нижние походы отломал с честью, теперь, видишь, каков? Приходи, кума, и любуйся!

– Хорош гусь, - загрохотала остерия.

– А ныне, - продолжал капитан, - я ко шляхетству причислен, и блевать пакостно на кондиции не позволю. Тебе, граф, окол престолов всегда и сыто и пьяно будет. А нам, служивым?

Татищев рванул старого ветерана за седые космы, поволок его по грязному, заплеванному полу. "Убивай!" - ревели кавалергарды. Со звоном выпали стекла, и ветеран, кувыркаясь, полетел в окно: так и остался, в корчах, умирать на улице... Жолобов вступился было за вояку, но палка Ягужинского разлетелась на два куска - столь сильно он ударил Жолобова. Алексей Петрович тогда графа шибанул об стойку с закусками. И видел краем глаза, как метелят в углу Генриха Фика, камералиста известного. Бьет его Татищев, ученый лупит ученого...