Чтение онлайн

– Еще вина!
– кричат гости.
– Мы гуляем... Много было на Руси пьянок. Но эта - сегодняшняя, в доме князей Барятинских на Моховой улице, - особо памятна. Граф Федька Матвеев глядит кисло, и речи его кислые, похмельные:

– Наши отцы и деды царям служили, а холопами себя не считали. Служить царям - честь, а не холопство. И предки наши были не рабы, а друзья самодержцев, помощники им в делах престольных... Разве не так, дворяне?

– Не в бровь, а в глаз попал, Федька!
– кричат пьяницы.

– Чего желают верховные? Чтобы мы им служили? Или народу?.. Вот тогда мы и впрямь станем холопами и обретем бесчестье себе. Но тому не бывать... Наклоняй бочку, подходи, дворяне!

Расчерпали бочку, а пустую - вниз, по лестницам.

– Еще вина!
– кричит Барятинский...

Из сеней - топот, гогот, свист, бряцанье шпор. Ввалились граф Алешка Апраксин, братья Соковнины, Бецкой, Гурьев, Херасков да Ванька Булгаков секретарь полка Преображенского.

– О, - закричали, - и здесь пьют? Вся Москва пьет...

– Откуда вы?
– спросили их.

– Мы с Никольской - от князя Черкасского, там тоже дым коромыслом... Что делать-то будем, гвардия?

– Бочку видишь? Так чего, дурак, спрашиваешь? Пей вот...

В самый угар пьянки пришел степенный Лопухин Степан, муж красавицы Натальи. Лопухин был трезв и набожен. Хотел было к лику святых приложиться, да больно высоко иконы висели - не достать их губами. Тогда шпагу вынул, кончик лезвия поцеловал и шпагой той передал поцелуй молитвенный Николе-угоднику.

– Господи, помози... А я, братия, от Феофана! Велел он сказать вам: всех нас двадцать пятого верховные министры станут пороть на Красной площади.

– Пороть? С чего бы это?
– затужил Ванька Булгаков.

– Ас чего Пашку Ягужинского в железах держут?

– Он императрице услужить хотел...

– Дожили, брат! Уже и царям услужить нельзя!

– Хозяин, еще вина нам... Степан Лопухин тишины выждал:

– Эй, люди! Старая царица Евдокия плачется: почто смуты пошли? Ей, старухе, того не понять. Духовные особы рангов высоких будут молиться за нас. С нами бог!

А в уголку, подалее от пьющих, пристроились тишком сановитые да пожилые. Тут же и Татищев.

Ванька Барятинский иногда подбегал к сановным с кружкой, горячо и влажно обдавал гостей хмелем винным.

– Чего ждем-то?
– шептал.
– Нешто кондиции те каменны? Порвем, что шелк... Анна-матка возрадуется! Да возблагодарит нас! Надобно на Никольскую ехать, пущай и там к делу готовятся...

– Кому ехать-то?
– И все воззрились на Татищева. Василий Никитич ломаться не стал:

– Еду! Лошадей дай твоих, князь, чтобы проворнее мне обернуться...

Поехал. В доме Алексея Черкасского народ был не так хмелен. Люди рассудительные, штиля старого. Пьют более для прилику, чтобы не сидеть без дела. Здесь и князь Антиох Кантемир похаживает: парик у него до самого копчика, кружева шуршат, ножку в чулке оранжевом отставит, тростью взмахнет не хочешь, да на него посмотришь. "Ай да князь!
– говорили.
– Хорош жених..."

Вот этих-то двух умников, Татищева да Кантемира, и посадили челобитную Анне писать. Мол, пора самому шляхетству, верховных господ не слушаясь, все проекты рассмотреть по справедливости.

Кантемир извлек бумагу из-под кафтана:

– И писать не надобно! Еще загодя сочинил я прошение о восприятии Анной-матушкой самодержавия, каким владели ея предки по праву первородному... Подпишем - и дело с концом!

Татищев с бумагой, призывающей Анну обрести самодержавие, вернулся на Моховую к Барятинским.

– Пишитесь каждый под ней, - сказал.
– Дело решающее!

Все подписались. Народу немало - за сотню. Глянули на часы:

– Батюшки, первый час в ночь перешел... Загулялись!

– Не время часы считать, едем разом на Никольскую... Шумно падали в санки. Ехали по снежным переулкам, крича:

– Виват Анна.., матка наша! Самодержавная! В доме князя Черкасского увидели бумагу, всю в рукоприкладствах, и пошли гости стрелять перьями.

– Самодержавству быть, - сиял Кантемир, счастливый.
– А значит, и просвещению быть тоже...

– Просветим, - ответили ему, - туды-т их всех и всяко! Черкасский нашептывал заговорщически:

– Гвардию не забудьте! Пущай и она челобитье апробует...

Два человека, столь разных, до утра разъезжали по гвардейским полкам, собирая рукоприкладства. Матвеев вламывался в спящие казармы, тащил семеновцев с полатей. Булгаков нес за графом чернила и водку:

– Эй, Татаринов, подпиши... Или спишь еще? Очухайся, болван. Челобитье тут о принятии самодержавства. Давай пишись скорее...

Кантемир же уговаривал гвардейцев возвышенно, пиитически:

– Вы, драбанты, покрывшие знамена славой непреходящей, неужели вы укрепляли престол для того токмо, чтобы теперь бросить наследие Петра Великого к ногам честолюбивых олигархов?..

Матвеев с Кантемиром спать эту ночь так и не ложились. Даже в Успенский собор завернули, где у могилы Петра Второго стояли кавалергарды в латах. Дали и им подписать челобитную. Было сообща решено: в среду собираться всем во дворец поодиночке.

– А потом - всем скопом! Ринемся и сомнем!

***

Угомонилась Москва, только ночные стражи топчутся возле костров, лениво кидают в огонь дровишки краденые, из-под рукавиц поглядывают во тьму.

Кремль... Тихо сейчас в палатах. Посреди постели, душной и неопрятной, сидит Дикая герцогиня Мекленбургская, и жестокие мысли о будущем занимают сейчас ее скудное воображение. Вот она встала. Засупонилась в тугой корсет. Трещал полосатый канифас под сильной рукой герцогини. Локти отставив, туфлями шлепая, прошла Екатерина Иоанновна через комнаты сестрицы своей Прасковьи. В потемках налетела на латы кирасирские, в тишине дворца задребезжало "самоварное" золото доспехов.

– У, дьявол!
– заругалась.
– Иван Ильич, чего амуницию свою раскидал? Чуть ноги не поломала...

Под образом теплилась лампадка. Две головы на подушке рядом: генерала Дмитриева-Мамонова и сестрицы.

– Чего шумишь, царевна?
– строго спросил генерал свояченицу.

– Караулы-то сменили? Не знаешь ли?

– То Салтыкова забота.., он наверху!

Екатерина Иоанновна пошла прочь. Ударом ладоней (резкая!) распахнула двери детской опочивальни. А там, затиснутая в ворох засаленных горностаев и соболей, спала девочка - ее дочь. Елизавета Екатерина Христина, по отцу принцесса Мекленбург-Шверинская, которую вывезла мать в Россию, когда от тумаков мужа из Европы на родину бежала, спасаясь...