Чтение онлайн

***

Василий Лукич облинял, обмяк, постарел. Чуял беду.

– Смута растет, - говорил в Совете, - и не нам унять баламутов. Фельдмаршалы, слово за вами: будем вас слушать!

Фельдмаршал Михаила Михайлович Голицын (старший) сказал:

– Полки армейски, кои из мужиков да мелкотравчатых составлены, те меня "виватом" приветствуют. А гвардия из янычар вельможных злобится, и кричат там за Анну, а меня шпыняют. Особливо семеновцы изгиляются. Обидно мне, старику: забыли семеновцы, как я под Нарвой, когда все бежали постыдно, честь и знамена ихние от поругания воинского спас!

Потом фельдмаршал Василий Владимирович Долгорукий бельмо слезливое вытер кулаком, добавил слова от себя:

– И я чую круговую поруку в полках, адъютанты прихлебствуют пред Трубецкими да Салтыковыми, яко родичами царицы. А те, через других, с Остерманом сносятся тайно...

Правитель дел Степанов подал голос:

– Остерман - вице-канцлер, разве он охульничать станет?

– Молчи, - повернулся к нему фельдмаршал.
– Не то зашибем тебя здесь, как мышонка... И мнение мое, - закончил Василий Владимирович, - таково будет: гвардию надобно из Москвы выкинуть, а на полки армейские - простонародные! опереться.

– Сомнительно то, - отвечал Дмитрий Михайлович.
– Искры неча в костре раздувать. Да и пока гвардия, фельдмаршалы, под рукой вашей - бояться стоит ли?.. Не конфиденты Остермановы (верно сие) грызут днище корабля нашего. И в глупости первозданной того не ведают, словно крысы, что корабль вместе с ними потопнет...

Канцлер Головкин молчал упрямо. И тогда Василий Лукич карты свои до конца раскрыл: была не была!

– А бояться надобно, - заявил честно - Императрица еще не короновалась, а, глядите, сколь много вокруг престола грязи налипло. И всяк наезжий пыжится... Тому не бывать!

– Верно, - кивнул ему Голицын.
– Под замок всех!
– сказал фельдмаршал Долгорукий.

Головкин вздрогнул. Закрестился и бывший дядька царя, князь Алексей Григорьевич, а Лукич тихо перечислил, с кого начинать:

– Сеньку Салтыкова - первого в железа, обоих братцев Левенвольде, Степана Лопухина, что от Феофана кал по Москве носит.

– И женку Лопухина - Наташку скверную, - сказал Михаила Михайлович Голицын.
– "Передатчица она погани разной!

– Черкасского - Черепаху, - добавил Дмитрий Голицын, - чтобы не мучался более, в какую сторону ему ползать.

– Барятинского Ваньку.., мерзавца! У него в дому сговор!

– Кого еще?
– огляделся Лукич. И вдруг прорвало нарыв злобы противу духовных у Голицына:

– Феофана трубящего - в Соловки, чтобы не смердил тут...

Фельдмаршалы разом встали.

– А где Бирен?
– спросили в голос.
– Чуется нам - рядом он!

– Дело женское, - увильнул канцлер.
– Нам ли судить?

– Нам! Коли нужда явится, так из постели царской его вытянем и поперек кобылы без порток растянем...

Великий канцлер империи встал, за стол цепляясь. Потом - по стеночке, по стеночке - да к дверям. Затыкался в них, словно кутенок слепой. А в спину ему - Голицыны-братья (верховный министр да фельдмаршал):

– Гаврила Иваныч, - крикнули, - ты куды это?

– Неможется... Стар я, ослабел в переменах коронных. И взорвало совет Верховный от речей матерных, нехороших:

– Ах, ядрит твою мать.., неможется? Крови боишься? Ты думаешь, кила рязанская, тебя не видать? Насквозь, будто стеклышко! Кондиций ты не держишься... Плетешь, канцлер? Противу кого плетешь-то? Вспомни, как в лаптях на Москве явился, пустых щец был рад похлебать... А теперь зажрался, так уже и неможется? Не знаешь, кому бы выгоднее под хвостом полизать?

От ругани такой обидной очнулся Головкин уже в санях, и стояли сани его посередь двора. Не мог вспомнить - чей двор этот?

– Куда завез меня, нехристь?
– спросил возницу.

– Дом стрешневский.., сами велели!

– Когда велел?

– Вышли из Кремля и упали. Вези, велели, на двор к Остерману!

Великий канцлер загреб с полсти пушистого снегу, прижал его к лицу. Остыл взмокший лоб. Тут подбежал к нему Иогашка Эйхлер и шустро отстегнул полсть. А Остерманов секретарь Розенберг помог из саней вылезти, чинно сопроводил до покоев...

Андрей Иванович встретил графа Головкина бодрячком:

– Ах, великий канцлер! Ах, душа моя.., осчастливили! Гаврила Иванович повел носом, спросил страстно:

– Ромцу бы.., вели принесть!
– И, выпив рому, вошел в настроение исповедное:

– Затем я здесь, вице-канцлер, чтобы поберечь чистоту престола российского. Хотят его кровью боярской покрыть, да того не желательно...

– Когда?
– спросил Остерман спокойно.

– На двадцать пятый день сего месяца фиувралия злодейство назначено. Мало им одного зятя моего, Пашки Ягужинского, еще крови жаждут... Коли ведаешь, где Бирен захоронился, - сирячь еще далее: до головы его охотников тут немало...

По уходе канцлера Остерман тряхнул колоколец:

– Левенвольде ко мне! Да не Рейнгольда, а - Густава...

И когда тот явился, сказал ему так:

– Канцлер сейчас всех предал... Накажите Анне, чтобы Семена Салтыкова от себя не отпускала. Караул во дворце доверить немцам... Майор фон Нейбуш и капитан фон Альбрехт - им доверье трона! Верховники готовят аресты на двадцать пятое. И когда придут за вами, отдайте им свою шпагу...

– Никогда!
– вспыхнул Левенвольде, хватаясь за эфес.

– Глупец!
– обрезал его Остерман.
– Вы тут же получите ее обратно из рук императрицы, но уже обсыпанную бриллиантами...

Левенвольде ударом ладони забил клинок в тесные ножны:

– Как же повернется история именно двадцать пятого?

– Двадцать пятого, - ответил ему Остерман, - Анна Иоанновна станет самодержавной императрицей.

– А что вы, барон, для этого сделаете?

– Ничего, - усмехнулся Остерман.
– Все уже сделано, и добавлять что-либо только портить...

Глава 12

Решено было "в железа" посадить и генерала князя Барятинского, женатого (как и граф Ягужинский) на дочери канцлера Головкина... Барятинский дураком не был и Юстия Липсия читал. Сорок лет генералу было, быка за рога брал и валил.

Дымно, пьяно, неистово куролесит гвардия в его доме.

– Виват Анна - самодержавная, полновластная!.. Бьются кубки - вдрызг, пропаще. А персидские ковры, из Астрахани хозяином вывезенные, затоптаны, заплеваны... Эх, жги-жги, прожигай, дожигай да подпаливай.