Чтение онлайн

– Вовлекли меня в дела бумажные, так расхлебывайте... Никто живым отсюда не выйдет, пока к согласию конечному не придем! Семен Андреевич, - велела Салтыкову, - ты распорядись. Чую, что здесь небезопасна я! Где капитан фон Альбрехт? Охраняйте мою особу строже от покушений.
– И с улыбкой царица повернулась к верховным министрам:

– Прошу откушать со мною. Время восприять от стола по-божески... Уж не побрезгуйте!

Приглашение к монаршему столу - всегда милость. Но, попав за царский стол, не встанешь. Пока тебя не отпустят - сиди, гость милый. Это был арест верховников, наложенный на них императорской милостью.

Двери приперты. Штыки, пули, латы...

А за спиной Анны - звероподобный Людвиг фон Альбрехт.

***

Офицеры шпаг своих в ножны уже не вкладывали.

– Не бывать тому, - волновались, - чтобы Анне законы предписывали. Хотим ее самодержавной, по примеру предков...

И квохтали по углам статс-дамы, ревела Дикая:

– Довольно словоерничать! Пора кончать... Кого-то уже били на лестницах тяжко, кроваво, до смерти.

– Долой верховных, а быть Сенату, как при Петре! В шляхетстве наскоро обминали последние споры:

– Как возблагодарить государыню за все ее милости к нам?

– Вернуть ей то, что похищено верховниками! Мурза Григорий Юсупов ослабел:

– Самодержавие? Опять куртизаны? Мне уже тяжко унижаться... Я стар! И не затем привел сюда войска...

Похаживал генерал князь Ванька Барятинский, порыгивал:

– Благодарить надо, это верно... Адрес писать бы нам! Князь Черкасский тянул за собой Кантемира.

– Во, во!
– взывал.
– У князя Антиоха о восприятии самодержавия челобитная еще загодя писана. А более ничего и не надобно!

Матюшкин руками махал:

– Так зачем пришли сюда? Или кондиции согласовать с проектами?
– Или опять истукана монаршего себе на спину взваливать?

Его грохнули об стенку:

– Молчи, пока цел. В окно пустим - ногами кверху, а башкой вниз!

И мотало от толпы к толпе графа Матвеева:

– Рви все проекты! Ничего не нужно - только самовластье!

– Доколе болтать-то?
– кричала Дикая.
– Решайтесь же...

– Потерпи, матушка. Сейчас.., пусть только выйдут! Головы ссечем палашами - и делу конец!

Кантемир тряхнул головой, рассыпая по плечам завитые букли, облачком вспылила над ним розовая парижская пудра:

– К чему лютость? В век просвещенный, век осьмнадцатый...

– Кончайте все сразу!
– ревела Дикая герцогиня.
– Хоть кровью, но кончайте... Святость всегда кровью омыта!

Пихаясь локтями, из ревущей толпы выдрался Семен Салтыков, выбил ногой двери в обеденные палаты:

– Государыня! Уже порешили. Изволь выйти. Поднялась из-за стола Анна встали и верховники.

– Вот и финита, - сказал Голицын, салфетку скомкав. Анна Иоанновна вышла в аудиенц-камору, ее оглушило криком:

– Будь самодержавной, матушка.., будь в радость нам! И тогда она стала кланяться, а из-под локтя своего высматривала: где верховники? Идут за ней или уже скрылись?

– Поближе ко мне, милые, - говорила, - рядком да ладком... Ныне же, как вы и хотели, все уладим и порешим.

Блестели острые жала шпаг, воздетые перед нею:

– Скажи, государыня, одно слово, и головы злодеев, власть у тебя отнявших, к твоим ногам сейчас сложим!

Кантемир, изящно позируя, уже начал читать свое сочинение:

"...в знак нашего благодарства, просим всемилостивейше принять самодержство таково, каково ваши славные предки достохвальные имели, а присланные к вашему императорскому величеству от Верховного совета пункты у н и ч тожить!"

– Рви, матушка!
– призывали.
– Раздирай их... Анна Иоанновна величаво обернулась к министрам.

– Что делать мне?
– прищурилась.
– Вы слышите?

– Раздери их, сестрица, - вопила Екатерина Иоанновна.

И тогда Анна, силу почуяв, начала актерствовать.

– Ума не приложу, - сказала, по бокам себя хлопнув, - каково быть мне? Народ просит рвать кондиции те. А оне мной уже апробованы... Нешто ж я смею переступить через слово свое высокое - слово государево?

От дверей - над головами шляхетства - уже плыли к ней листы кондиций. За окнами дворца плеснуло солнечно, и Голицын вперед шагнул, подхватил бумаги. "Ради чего жил, надеялся... Прощай!"

– Вот они, ваше величество, - и сам протянул их Анне.

Стало тихо-тихо.., медленно сочилось за окнами солнце.

– Василий Лукич, - спросила Анна, - стало быть, ты обманул меня тогда на Митаве? Кондиции те твое мнение, а не народное?

Кто-то навзрыд рыдал - в углу, за печками, избитый...

– Рви!
– снова взвизгнула Дикая герцогиня. Треснула бумага наискосок - и кондиций не стало.

– А буду я вашей матерью!
– проорала Анна Иоанновна сипло.
– Изолью на Русь и народ свои монарший милости...
– Обернулась к гвардии.
– Вам, заступники мои, спасибо царское. Вы мне словно тюрьму отворили: теперича я свободна - что хочу, то и делаю!

"А это что? Проект Татищева? Дурак..." - И локтем Анна Иоанновна спихнула все проекты наземь. Спросила:

– Где канцлер?.. Гаврила Иваныч, оповести всех министров иноземных, что я приняла с а м одер ж с т в о... Да графа Ягужинского из узилища тайного, яко слугу моего верного, выпустить немедля... Фельдмаршал!
– повернулась она к Долгорукому.
– Ты арестовал графа, теперь сам и верни ему шпагу.

Хлопнула в ладоши - высоко замер хлопок под сводами:

– Быть иллюминации на Москве, и народу за меня радоваться!

Настежь раскрылись двери. Толпа раздалась. Не в колясочке, не в подушках, а своими ногами - бодренько!
– шагал Остерман.

– Великая государыня!
– и упал перед престолом. Анна не выдержала пустила слезу.

– Великий Остерман!
– отвечала с чувством.

***

Но толпа расступилась снова, когда пошел прочь князь Голицын.

Уже от лестницы, от дверей, уходя, он сказал слова вещие:

– Пир был готов, но званые гости оказались недостойны его. Я знаю, что стану жертвою этого пира. Так и быть: за отечество пострадаю. Но те, кто заставил меня сейчас плакать, те будут плакать долее моего...