Чтение онлайн

– А ну встань, Лукич, - велела Анна, и Лукич встал. Носа сенатора из руки не выпуская, ея величество высочайше изволила вокруг палаты всей обойти. Потом под портретом древним Ивана Грозного остановилась.

– Небось знаешь, - спросила, - чья парсуна висит тут?

– Ведаю, - заробел Лукич, дрожа.
– То парсуна древняя царя всея Руси Ивана Василича Грозного...

– Ах, Грозного?
– усмехнулась Анна.
– Ну, так я грознее самого Грозного буду... Хотя я и баба, - продолжала она, - но не ты меня, а я тебя за нос вожу. Вас семеро дураков верховных на мою шею собралось. Но я вас всех провела, как и тебя сейчас.., за нос! Уйди, Лукич, теперь. Сиди дома тишайше и моего приказа о службе жди... Я тебе новый пост уготовлю - высоко сядешь!

Были перемены и при дворе. Бенигна Бирен заступила место статс-дамы; сестра ее, девица Фекла Тротта фон Трейден, во фрейлины определилась. Пальцы сестер вдруг засверкали нестерпимо - Анна щедро одарила их бриллиантами. Рейнгольд Левенвольде был обер-гофмаршалом, а Густав Левенвольде, более умный, стал обер-шталмейстером (лошадями и конюшнями двора ведал). Но самое главное место при дворе - место обер-камергера, которое ранее занимал Иван Долгорукий, - оставалось пусто, и шептались люди придворные: "Для кого оно бережется?" Не было езде занято и место генерал-прокурора. "Кто сядет?
– волновались вельможи.
– Неужто опять горлопан Пашка Ягужинский?.. Ой, беда, беда!"

А по Москве, тряся бородой и звеня веригами, вшивый и грязный, прыгал босыми пятками по сугробам Тимофей Архипыч:

– Дин-дон, дин-дон, царь Иван Василич... Православные, почто хлеб-то жрете?
– спрашивал он, во дворец пробираясь.
– Рази вам, русским людям, хлеб надобен? Вы же, яко волки, один другого сожираете и тем всегда сыты бываете...

Тимофея Архипыча никто не смел тронуть: он считался блаженненьким, утром раненько прибегал на Москву из села Измайловского, и Анна Иоанновна его чтила, сама - своими руками - бороду ему расчесывала. Вовсю гудели колокола, сверкали ризы, императрица молилась истово... "Дин-дон, дин-дон, царь Иван Василич!"

Но однажды, отмолясь, с колен воспрянула - в рост, гневная.

– Не желаю, - объявила, - корону возлагать на себя, пока в доме моем скверна водится - Долгорукие! Но милосердна я, пусть все знают о том: семейство князя Меншикова, от коего столь много зла претерпела я, из ссылки березовской вызволяю!

***

Бирен выходил в русский мир осторожно - на цыпочках. Для начала в передних показался. Шагнул в другие комнаты. Уже и до лестниц добрался. Но улиц еще стерегся. Ходили там по морозцу люди совсем непонятные ему - мужики да солдаты... И с разлету хлопали двери, в страхе опять затворенные.

– Я знаю русских, - говорил.
– Они ненавидят нас, немцев...

Раскладывал пасьянсы и чистил ногти. Длинные, розовые, острые. А по картам выходило: валетные хлопоты и дама под тузом. Нехорошо! От обидной тоски на царицу пробовал было с женою сойтись. Но не получилось. И тогда разбросал он все карты - в злости и ревности:

– О, женская неверность! Залучила меня в эту страну, где все чужие для меня, а сама другого к себе приблизила...

Да, пока он отсиживался в деревне, Густав Левенвольде снова сблизился с императрицей. Теперь он нагло смеялся над Биреном, говоря ему: "Мы же тебя звали! Надо было ехать..."

Лейба Либман тем временем долги курляндские собирал.

– А когда вы, господин Бирен, мне отдадите?
– спрашивал.

– Отстань! Отдам позже...
– хмурился Бирен.

– Но, сидя взаперти, с чего разбогатеете?.. И вдруг случилось чудо: приполз сиятельный князь Алексей Черкасский да Бирена за руку сразу - хап, да губами ее - чмок, чмок, чмок... Смотрел снизу, словно собака, ласки отыскивая:

– Высокородный господин Бирен! Зачем света московского прячетесь? Не угодно ли ко мне в четверток на блины пожаловать?

Бирена даже в пот кинуло: ему? На блины? К такому вельможе? Да в Митаве-то фон дер Ховен далее крыльца своего не пускал... И Бирен тоже нагнулся, чтобы руку Черкасского поцеловать, но Черепаха застыдился, руку свою спрятал:

– Что вы, сударь.., недостоин! Почту за честь... А вот беседовать им было не о чем.

– Охоту держите?
– спросил Бирен, любезничая.
– Слышал я, что псарни у вас богатые.

– Только прикажите, - засуетился Черкасский, - и завтра же в вашу честь охоту устроим!

– Благодарю, князь. Однако после дороги...

– Издержались?
– подхватил Черкасский.
– Так не угодно ли позаимствовать? Или в презент принять? Буду рад...

Бирен посмотрел на него, как кот глядит на необъятную крынку со сметаной: справлюсь ли в одиночку?

– Я, князь, - ответил, подбородок гордо вздернув, - делами денежными не ведаю. Да... На то у меня есть личный фактор Лейба Либман, которого и прошу вас принять завтра...

После князя Черкасского явился канцлер Головкин. Гаврила Иванович спины не ломал, руки Бирена не искал, но предупредил:

– Известно стало, что был у вас князь Черкасский, спешу предостеречь: наговорщик он и хулы разной распространитель. Да и скаредностью известен. Ежели вы в деньгах охоту иметь будете, прошу вас только ко мне обращаться...

– Хорошо, - сказал Бирен.
– А нет ли у вас арапчат побойчее, чтобы не воровали? А для жены моей - калмычку бы почище...

Головкин обещал все исполнить. Потом притащился фельдмаршал заика Трубецкой, и Бирен вдруг почувствовал, что обрел силу:

– Я устал. Пусть фельдмаршал немного обождет... К мужу вошла горбатая Бенигна, шепнула на ухо:

– Эрнст, соберись с духом. Перемени парик и натяни перчатки. Тебя желает видеть его величество - самоедский король!

– Какой?

– Самоедский...

Раздался треск в дверях, и вошло чудовище... О, ужас! На длинных ногах, обтянутых узкими рейтузами, покоился круглый, как арбуз, живот. А почти над самым животом росла голова. Голова умника: лоб громадный, в шишках, глаза блестят, бородка острая, седая - словно у герцога Ришелье... Это странное чудовище расшаркалось перед дамой, предъявив владетельные грамоты:

– Мое королевство на острове Соммерс, а титул короля заверен императором Петром Великим, кроме того, я - магистр богословия.

Бирен опешил, но с грамот свисали подлинные печати.

– Проследуем же к императрице, - склонился он учтиво...

Анна Иоанновна, увидев "короля", закричала:

– Лакоста! Ах ты старая песошница! Как рада я, что ты явился. А то мне скушно без шутов... Ну-ка распотешь меня!

Бирен растряс в руке душистый платок, зажал им нос:

– Вонючий паук! Как ты смеешь портить воздух в присутствии ея величества? А я, осел, поверил твоим грамос там... Как ты, подлый дурак, попал во дворец?