Чтение онлайн

Это был голос сердечный, от слез влажный.

Все промолчали.

И была вечером пышная иллюминация над Москвой, а барон Габихсталь, немец ученый, давал гостям пояснения с латыни:

– Сей потешный пируэт огня означает: Анна схватила скипетр самодержавия, зажгла светильник, повымела чертог свой и обрела драхму мудрости. Теперь, друзья и соседи, поздравляйте ее!

Но к полуночи наполнились небеса зловещим сиянием. Дивные огни закружились над Москвой, и стало страшно. Иллюминация никак не могла победить причудливых сполохов. Полярное сияние, столь редкое в широтах московских, развернулось над Москвою именно в этот день... И кричал Феофан Прокопович о чуде:

– Не бойся, народ. Сама благодать снисходит с небес, воззря на, кротость и милосердие государыни Дины Иоанновны...

И напрасно толковал на улицах народу ученый Татищев;

– Сие не знамение свыше, а натура стран падярных - Aurora bolearis! Сияние таково из селитренных восхождений происходит, и в странах нордских его столь часто видят, что никто не боится...

Но русский народ не верил - ни Феофану, ни Татищеву. Ни попам, ни ученым.

Сердце народное - Москва - чуяло беду горькую за всю Россию.

– Беда нам, беда!
– волновались на улицах.
– Быть крови великой... Выбрали дворяне царицу не нашу, а каку-то курвянскую!

***

Рвали кони в пустоту ночи, звонко и безмятежно стыли леса.

Самодержавие победило, и Бирен мчался на Москву. Рядом съежилась горбунья-жена, да сверкали из глубин возка глаза митавского ростовщика Лейбы Либмана.

– Гони, гони!
– торопился Бирен.
– Скорей, скорей... В звоне колоколов наплывала на них утренняя Москва.

ЭПИЛОГ

А пока вельможи на Москве спорили и бумаги писали

"В Рязани при воеводе подъячий нерехтец Крякутной фурвин зделал как мяч большой, надул дымом поганым и вонючим, от него сзделал петлю. Сел в нее, и нечистая сила подняла его выше березы, и после ударила его о колокольню. Но он уцепился за веревку, чем звонят, и остался тако жив. Его выгнали из города, он ушел на Москву, и хотели его закопать живого в землю или сжечь".

ЛЕТОПИСЬ ТРЕТЬЯ

"ИМПЕРАТРИКС"

Да здравствует днесь императрице Анна,

На престол седша увенчанна...

Восприимем с радости полные стаканы,

Восплещем громко и руками,

Заскачем весело ногами

Мы - верные гражданы!

Песнь сочиненна в Гамбурге

Тредиаковским (1730)

Глава 1

Только было собрался Иоганн Эйхлер пофлейтировать - тут и начались страхи его. Вперли дюжие мужики бюро дубовое, железом крепленное. Треснули паркеты под тяжелиною.

– На что мне стол?
– удивился Эйхлер.

Но вошел следом Розенберг, а за ним кузнец волочил цепь. Покороче той, которою был Эйхлер прикован когда-то к постели лысой старухи графини. Да пошире, да пострашнее!

– Секретов не ведаю, - отбрыкивался Эйхлер.
– Я человек свободный, в чине титулярном... Не губите меня!

– Счастье имеет различные пути, - учтиво отвечал ему Розенберг. Смиритесь, и быть вам после в чине коллежском...

Холодное железо обхватило лодыжку музыканта. Протянулась цепь от Эйхлера к столу: теперь далеко не разгуляешься.

– Зачем в ковы берут?
– убивался Иогашка, катаясь по полу.
– Не опасен я! Что знал о Долгоруких - все уже выдал. А коли еще вспомню, так донесу обо всем, не таясь...

А кузнец знай себе ухал молотом. Плющилось ржавое железо, в кольце сжалась нога. Задвинули под кровать Эйхлеру парашку, чтобы не имел нужды человек, и Розенберг потрепал несчастного парня по плечу дружелюбно.

– Белено, - объявил, - носить вам еду от стола вице-канцлера. А вина и пива подавать, сколько желательно...

Розенберг доложил Остерману, что Эйхлер сидит на цепи.

– Вот и хорошо, - резво поднялся Остерман.
– Поезжайте ныне к имперскому послу, графу Вратиславу, и скажите от моего имени, что у меня все готово... Сегодня же я буду иметь важный разговор с императрицей - о Сенате! о Кабинете!

***

Близился день коронации, а к нему - загодя - на колокольне Ивана Великого ставили баки с вином, красным и белым, откуда на Красную площадь трубы протянули к двум фонтанам. С такой страшной высоты напор вина будет силен забрызжет вино ключом! Анна Иоанновна просила показать короны прежние - не понравились они ей, и князю Одоевскому, хранителю палаты Оружейной, сказала:

– Ты, князь Василь Юрьич, обстарайся.., утешь меня, вдовицу горькую! Желательно мне алмазов более, блеску бы! Уж порадуй...

Всего собрали 2579 бриллиантов и 28 громадных самоцветов, - не было короны богаче, чем корона Анны Иоанновны! А на Дворе монетном Татищев начеканил впрок несколько мешков с жетонами памятными - из серебра и золота, дабы одаривать ими верноподданных. До коронации же Анна Иоанновна по такой моде ходила: шлафрок на ней был ярко-голубой или светло-зеленый, а голову она красным платком повязывала, на манер бабы крестьянской. Стирать ничего не давала: коли засалится - выбрасывала (охотники найдутся: подберут живо). В апартаментах были ковры и шкуры на полу разложены. Анна Иоанновна полежит, бывало, помечтает и снова ходит... Двери она перед собой кулаками раскрывала (так удобнее)...

Разлетелись двери во фрейлинскую.

– Ну, девки, - сказала, - молчать вам не след.., пойте! Тоненько завела княжна Черкасская (невеста Кантемира), ладком подхватили чернавки Ягужинские и прочие:

Буду приносить жалобу на тех,

Кто меня лишил веселостей тех...

Выдали замуж, бедну, за того

Всегда не хотела слышать про него.

Было бы с него счастие с того,

Ежели б плевати мне всегда на него...

Анна Иоанновна похаживала, подбоченясь, табакеркой в руках поигрывая, когда сказали ей, что Остерман внизу топчется.

– Андрея Иваныча допускать до моей особы всегда! Уже прослышано было, что Бирен ничего черного не любит. Вице-канцлер решил угодить императрице: был он сейчас в кафтане бледно-розовом, скрипела тонкая парча, переливаясь муаром, а кривые ноги Остермана облегали чулки цвета фиолетового.

– Будем говорить душевно, открыто, - начала Анна.
– Ведаешь, сколь злодеев противу меня объявилось? И власть монаршую, будто овцу погану, остричь желали... Что делать-то с ними надо? Кого сначала травить - Долгоруких или Голицыных?