Чтение онлайн

И поплыла Наташа по этой реке - долго плыла и вспомнила:

– Господи, да это ж - Иртыш-река, а затем Обью потечемся...

Шарынин-капитан отозвал ее однажды в сторонку.

– Книги-то, - спросил, - какие-либо имеешь ли?

– Нет, сударь, все книги на Москве остались.

– Но в лучше, - шепнул капитан.
– У меня тоже была книжка одна. Про святых разных и чудеса ихние... Так я не стал беды ждать: до первой печки донес и сжег, чтобы никто не видел!

– Зачем же?
– спросила Наташа, смеясь.

– А так уж...
– приосанился капитан, берега оглядывая.
– Ныне и без книг время гиблое. Бойся, молодица, слова устного, но трепещи слова писаного...

Так они и приплыли - с большим страхом. Провели их в дом. Хорошо срубленный, кедровый. Катька (невеста порушенная) воздуха талые понюхала, плесенью они пахли, и сказала:

– Лучшие комнаты мне будут... А кто здесь до меня жил?

И присела в ужасе, когда ответили ей:

– Проживала в этих комнатах государева невеста, княжна Марья Меншикова... А могилка ее вот тут, недалече. Видите, крест на бережку покосился? Там-то и легла навеки царская невеста!

***

Вот уж кто давно не ждал от судьбы милостей - так это Густав Бирен, младший брат фаворита царицы. Еще в Митаве приобрел он себе "гобой любви" и дул в него с утра до позднего вечера...

В польской Саксонии затерялся на постое гордый полк ляхов-панцирников, а в полку этом совсем пропал бедный Густав. От голода и безначалия разбежались солдаты - некого мунстровать стало. Ходил Бирен по улицам, наблюдая - как едят люди. Разно ели. Один индюшку, другой полбу, а иные жарят что-то. Нет, никто не угостит Бирена, еще и собаку на него спустят - гав, гав, гав!

Постирав в реке лосины свои и латы мелом начистив, бедственно размышлял Густав Бирен о системе польских налогов (дело в том, что сейм Речи Посполитой был ему много должен): "Вот если соберут доходы поголовные, можно будет в трактир сходить. С дыма расплатятся - куплю себе зубочистку, какая у пана Твардовского! Ну а если и с жидов соскребет сейм деньги - тогда..."

Бах в дверь: явился в регимент пан Твардовский в жупане атласном. Бросил на стол перчатку, и стукнула она (железная). Потом пошевелил пальцами (тонкими, душистыми) и спросил:

– Ты, вонючий босяк, кажется, и есть Бирен?

Сознаться было опасно: а вдруг бить станут? Но все же курляндский волонтир сознался.., да, он - Бирен.

– Как?
– воскликнул пан Твардовский.
– И ты, немецкая скотина, еще находишься здесь?

– А разве панцирный полк выступил в поход без меня? Неужели, играя на "гобое любви", я прослушал трубу регимента?

– Впервые вижу такого олуха, - сказал Твардовский, просовывая пальцы в железо боевой перчатки.
– Ну сейчас я тебя спрошу, мерзавец: кто был твой родитель... Отвечай!

– Он служил конюхом у герцога Иакова, а потом герцог Иаков доверил ему собирание шишек в лесу для каминов своего замка... И этим мой отец достиг признательности!

– Братья твои.., кто?
– потребовал ответа Твардовский.

– Старший мой брат Карл служил в армии русских и сдался в плен королю Швеции. Но из Швеции он бежал куда-то дальше, и где он ныне - того роду Биренов неизвестно...

– Еще есть у тебя братья?
– поморщился пан Твардовский.

– У меня есть брат средний... Эрнст Иоганн Бирен, он служит при Курляндской герцогине Анне Иоанновне, которая...

Пан Твардовский - словно и ждал этого! Схватил он мокрые лосины, ногой поддал в сверкающий самовар панциря. И выбросил их за двери. Бедный Густав не успел опомниться, как вслед за латами уже и сам вылетел на улицу.

– Польский сейм, - сказал Твардовский, - не намерен и далее сорить деньгами на таких паршивцев! Убирайся...

– Вельможный пан региментарь, - разревелся Бирен.
– Разве я могу отвечать за своих братьев? Но вы не спросили меня о матери. А моя мать - знатного рода, урожденная фон дер Рааб!

– О да!
– загрохотал пан Твардовский.
– Не она ли помогала твоему отцу собирать в лесу еловые шишки? Уходи прочь. Польский сейм не знает, как ему прокормить истинных Пястов...

– Куда же я денусь, добрый пан региментарь?
– хныкал Бирен.
– Вы бы знали, как я люблю наш славный панцирный полк!

– Выводи свою лошадь, - велел Твардовский грозно.

– Моя лошадь заложена в корчме...

Что ж, - отвечал региментарь, - тогда уходи петком!

В одну руку - лосины (еще мокрые), в другую - латы (с утра наяренные), и Бирена выставили из регимента. Он зашагал в Россию, играя себе на унылом "гобое любви". Бирен уходил, оставляя свое жалованье польскому сейму - деньги "поголовные", деньги "дымные", деньги "жидовские" и прочие.

"Все равно, - думал, - в полку некого было мунстровать!"

...На коронацию Анны Иоанновны бедный Густав запоздал: он получил все милости отдельно от других - гораздо позже.

***

Но еще до раздачи милостей Анна Иоанновна часто совещалась с Остерманом . Оба они, настороженные, прислушивались.

– Кажется, не ропщут и никто по Долгоруким не плачет.

Главным в Комиссии о винах Долгоруких был Остерман (описи имущества составлял, на цепи сидя, Иогашка Эйхлер). Не было Остерману отбоя от Бирена сначала робко, потом настойчивей он требовал крови Василия Лукича Долгорукого...

– Анхен, - рыдал он и перед Анной, - доколе же осужден я страдать от жгучей ревности?

– Уймись, - отвечала Анна Иоанновна, - с Лукичом амуры - то дело прошлое, а Густав Левенвольде умен и ко мне доверителен...

Тихо и печально было в доме фельдмаршала Долгорукого, когда в покои ветерана вошел почтительный Егорка Столетов:

– До вас братцы, Михаилы Владимировичи, прибыли... Скрипнули двери за спиной - это брат вошел.

– Вот, Миша, - сказал ему фельдмаршал.
– Нас вроде бы не трогают, а Григорьевичей по кускам рвать стали. Говорил я тогда - не след фальшу писать. А они нас не слушались - писали.

– Про письма фальшивые при дворе не ведают, догадки строят, - ответил Михаил Владимирович.
– Зато мы с тобой, брат, кондиции начертывали. А ныне это дело облыжное, не помилуют!

– Да и Лукич писал, - задумался фельдмаршал.
– Тут вся Москва в чернилах по уши плавала: всяк сверчок на свой лад трещал. Знать, время Руси пришло - о гражданстве своем печься...

Замолкли старики братья (обоим 130 лет).

– А я вот, - тихонько сообщил Михаил Владимирович, - пришел прощаться, братец... Посылают меня в Астрахань на губернаторство. Боюсь - свидимся ли когда еще? Не убили б в дороге!