Чтение онлайн

– Эх, брат, близки мы к порогу смертному... И чудится мне, что русским людям более в вождях не бывать. Бирен царицу подомнет, Остерман в политиках властен, Миниха в дела воинские вопрягут, а при дворе всем роскошам паскудным Левенвольде потакать станет... Куды нам деться? Лай не лай, а хвостом виляй!

– Хвостатых у нас много, - без улыбки отвечал брату фельдмаршал.
– Вилять умеем... Прихлебателей придворных не счесть, низкопоклонны вельможи наши, и с того мне весьма горестно, Васенька!

Хотели старики Лукича навестить, но дома его уже не застали: отбыл по слякоти до Тобольска, ни с кем не простясь... Уже не "маркизом" сиятельным, а странником-горемыкой ехал Василий Лукич Долгорукий управлять сибирскими просторами. Мучился дипломат, изнывая в обидах: "Ведь прилег я, прилег к ней! Неужто и любовно не милует? Мне ли в Тобольске дни проводить?.."

До самого Переславля-Залесского проезжал Лукич, словно король, - путь лежал через владения, ему же принадлежавшие: в своих деревнях и усадьбах дневал, обедал и ночевал. Путь до Тобольска далек... Но вот по ростепельной жиже в сельце Неклюдове нагнал Лукича подпоручик Степан Медведев.

– Ведено заворачивать!
– сказал.
– Да кавалерию снять...

Василий Лукич не спорил, но хитер он был. Перстень, какому цены не было, с пальца стянул - офицеру на мизинец продел:

– А теперь, братец, скажи - что знаешь? Мизинец гордо отпятив, отвечал подпоручик:

– Всех Долгоруких разогнали уже. Кого и на воеводство ставили по указам сенатским, всех расшвыряли по углам. Даже в матросы на моря персицкие! А баб ваших стригут насильно в монастырях с уставами жестокими...

– Владимировичей-то.., тронули?
– притих Лукич.

– Михайлу-князя, что в Астрахань был послан, уже завернули с дороги в ссылку. Остался на Москве лишь фельдмаршал Василий Долгорукий, да адъютант его - Юрка Долгорукий... Езжай и ты!

Поехал Лукич под конвоем, и привезли его в деревню Знаменскую. Бумаги и чернил лишили, даже в церковь не пускали, бриться не давали. Забородател Лукич. Как мужик стал, а борода уже седая... Однажды ночью разбудили его охти, горе! Понаехали с факелами солдаты, велели одеться теплее. Все, что было при нем, забрали. А на дворе уже возок стоит - весь из кожи.

Посветили Лукичу факелом: "Садись и забудь себя!" А офицер иглу цыганскую взял с ниткой суровой, дегтем смазанной, и сказал так:

– Две дырки для тебя остались, князь: одна - для еды, а другая понизу, куда нужду в дороге справишь... Ну, прощай, князь!

И стали заживо его зашивать в кожаном том возке. В одну из дырок, в нижнюю, долго видел Лукич, как стелется под ним дорога. Сначала - с травкой зеленой, потом - снег, снег, снег... Наконец и этих дырок не стало: закрыли их снаружи. Здорово качало тогда Лукича и плескались волны... "Куда везут? Не утопят ли?"

И вот вспороли ножом толстую кожу:

– Вылезай, раб божий.

– Где я, люди?
– спросил Лукич.

– Ходи в двери, - отвечали ему монахи.

Но дверей не было, а была в земле яма. Колодец!

– Прыгай, родненький, с богом... Бог тебе судья. Перекрестился Лукич и прыгнул: нет, не колодец это, а "мешок" каменный. Таким ознобом вдруг ударило от земли, что затрясся князь от лютого холода. И дрожал так - год за годом...

Это была тюрьма Соловецкого монастыря в Белом море!

***

А дворы иноземные, сообразуясь с реляциями прошлыми, запоздалыми, все слали и слали на Москву подарки князьям Долгоруким! Тут их быстро растаскивали фавориты новые - братья Левенвольде, Бирен со своей горбуньей, Ягужинский и Марфа Остерман. Все, что было примечательного, забирала в свои покои сама императрица. Подарками из Вены особенно довольная, в частной аудиенции с послом германским, Анна Иоанновна заявила графу Вратиславу:

– Уж больно мне собаками Вена угодила, век не забуду... От Остермана извещена я, будто королевус ваш хлопочет о войске русском для нужд великогерманских! И то я помню, цесаря вашего в печали не оставлю: коли война разразится, Россия свой долг дружбы исполнит... Пришлем корпус с оружием наилучшим!

Себя вдовица тоже не забывала. Все земли и всех мужиков, кои ранее за Долгорукими были, она на себя перевела, и стала русская императрица самой богатой помещицей в России <Сослав Долгоруких, Анна Иоанновна, приписала на себя сразу 25000 крепостных душ (для сравнения напомним что Петр I имел как помещик всего 800 крепостных душ).>.

– От врагов моих, - сказала, - мне же и прибыль великая!

Глава 3

Вот уж когда поела она буженинки - всласть! Ломти, такие сочные, бело-розовые, были посыпаны тертым оленьим рогом.

– На Митаве-то, - говорила, радуясь, - такой не едала. Ну и буженина... Хороша! Девки, а вы что там умолкли? Пойте мне песни...

Фрейлины запели, и Анна Иоанновна запила буженину венгерским - тем, серебристым, что из Вены привезено (спасибо королевусу Карлусу!). Близился день коронации - день милостей. Отовсюду по весенней травке сползались на Москву нищие - мутноглазые от голода, в рубищах, босые, язвенные, оспенные, паршой покрытые, с кровавым колтуном в волосах... Шли и шли - прямо на Красную площадь, и разлегались на земле - чаялись милостей. Фонтаны с вином еще не прыскали, зато от кухонь кремлевских уже пахло мясом жареным... Поесть бы мясца! Вот и стекались нищие.

Очень уж хотелось Анне Иоанновне, чтобы на коронации почтил ее князь Кантемир одою славной, даже намекала Антиоху:

– Больно уж твои рифмы хвалят, князь. Сложил бы что для меня, а я бы послушала. Тебе в честь, мне в радость!

Галантный камер-юнкер изощрялся в ретирадах:

– Брался я за перо, государыня, но Фебус перехватил руку мою, воскликнув при этом: "На что дерзаешь, безумный? Нетто же мощен ты, презренный, восхвалить столь великую Анну?.."

Анна Иоанновна подбадривала Кантемира:

– А ты гони этого Фебуса в шею! Чай, своя голова на плечах имеется... Коли желаешь меня восхвалить - так и восхвали!

Но хитрый Кантемир уже скользил по паркетам к дверям:

– Боюсь, что и великий Буало пред тобой, государыня, впал бы в похвалы грубейшие, штиль высокий свой растеряв. Так не лучше ли мне молчати, нежели похвалы одни писати? Да и перо мое, государыня, более язвы светские ковырять привыкло...

Спасибо Феофану Прокоповичу - тот, как всегда, не уклоняясь, выручил воспел ее вдовство: