Чтение онлайн

Однажды под вечер, пригнув в дверях голову, вошел в светелку отставного верховника враг его - граф Пашка Ягужинский.

– Дмитрий Михайлыч, - сказал, не чинясь, - я человек таков: ты меня в узилище тюремное вверг, а я, вишь, молодец какой - к тебе же с поклоном иду. Хочу разумно советоваться... О мужикам вспоможении, о юношества просвещении! Ныне время пристало, чтобы юношество для подвигов доморощенно образовать. Через корпусы кадетские, кои я в Берлине выведал. Через тот корпус, князь, великая прибыль видится! Посуди сам: молодой человек языки разные будет знать, в риторике и географии знатным скажется, рисовать и мыслить научится, на шпагах биться, вольтижировать станет на лошадях и с дамами обращаться легко приучится. Понеже, кто к наукам воинским не склонен, того можно из корпуса в чины гражданские выпускать... Двойная выгода: офицеры и чиновники будут грамотны. Того нам, русским, и надобно.

– Поздно, - ответил ему Голицын.
– Пятками назад далеко вперед не ускачешь'...
– И Ягужинского от себя отвадил (напрасно!).

Генерал-прокурор империи ходил ныне приплясывая. И пальцами любил прищелкивать. Не дай бог ему винца нюхнуть - тогда он сгоряча бился.

Остерман недаром его боялся - чуть что, сразу в драку! А коли разойдется, бывало, то вприсядку пляшет перед престолом. "Мне то не обидно, - говорил, коли Ришелье тоже плясал перед королевой!" И в пляске волчком кружил, хохотала Анна:

– Весел мой генерал-прокурор, весел! За то и жалую его...

А вот обер-прокурор Анисим Маслов был человек раздумчивый. Скромен и тих, себе на уме, он вперед не лез.

Жене своей Дуньке, рябой и умной, признавался:

– На костях людских плохи пляски. У меня вот ныне душа вся черная, как ночь египетска! Горечь в себе изжить не могу. Русь-то хилеет, ибо мужика мы губим поборами ужасными...

Не знал Маслов, что граф Бирен нарочито его выдвигал. И решил честности Маслова всемерно потворствовать. Чтобы стало тошно Остерману от этой честности.

– Маслов не знатен и не скареден, - внушал графу Лейба Либман.
– Такого человека вам и надобно. Необходима особа при дворе, которой вы должны покровительствовать. Это придаст лишний блеск вашей великолепной славе...

Однажды при дворе Бирен громогласно объявил:

– Господин Маслов! Я не раз уже был извещен о благородстве вашем. И прошу вас впредь, по должности своей прокурорской, правды никогда не таить, высказываясь прямо... Я верю вам, как не верю здесь никому!

У графа Остермана даже уши посерели, будто их пеплом посыпали. "Что за новые конъюнктуры? Ага, - догадался он, - Маслов есть клеотур Ягужинского, а сам Ягужинский... Что ж, - решил Остерман, - пришло время сломать шею Ягужинскому!"

Обер-прокурор Сената, Анисим Александрович Маслов, вскоре занял при дворе особое положение. Даже генерал-прокурор Ягужинский не скажет того, что приходилось вельможам слышать от его помощника - Маслова...

А время-то каково было - подумать страшно.

Чуть что, и ноги - в ремень, плечи - в хомут...

Дыба!

Но зато у Маслова был страх иной, и того страха ему не изжить, вином не залить, не закричать. Когда спрашивали его о корени, то отвечал Анисим Александрович так:

"Фамилии я старой и благородной, но корени своего за выморочностью сродственников не ведаю..." И это была - ложь!

Ведал он свой "корень", еще как ведал. Даже сны ему иногда снились детские. Вот он сам, пастушонком малым, в ночном коней стережет. Вот и матка его квашню месит, а бабушка Лукерья прядет очески льняные. Потом хватит внучка, ткнет головой в колени себе, и так приятно Аниське, так хорошо ищется в голове его родимая бабушка... Одного не вспомнить Маслову - где это было? Вставали в памяти равнины, поросшие ольшаником, да речка узкая, в которой пескари жили да голавли. И - раки. А что за речка, а что за равнины?
– места урождения своего не знал Маслов.

Вот это и был его корень - корень мужицкий. Вышел он из крепостных, от земли оторвался, выбился из "сказок" ревизских в люди на дорогу шляхетскую дорогу служивую. Знал об этом, да молчал, и Дунька его (рябая умница) тоже помалкивала: сама-то она была из дворянок!

– Посуди сама, Дуняшка, - признавался ей Маслов, - каково же мне, империи обер-прокурору, в происхожденье подлом сказаться? От дел отринут... А кто, кроме меня, мужика защитит?

И, плоским носом в подушки зарывшись, тихонько выла жена-умница. Единая на свете - любимая и рябая.

Анисим Александрович понимал: страшно бабе!

– Горбатого, - говорил он ей, - меня токмо одна могила исправит...

И засыпал - в тревогах. Вскрикивал, зубами скреготал. "О, ночи, ночи вы мои! Ночи обер-прокурорские..."

Глава 9

Когда до Берлина дошла весть, что Анна Иоанновна разодрала кондиции и вновь обрела самодержавие, король был счастлив:

– Теперь-то у меня руки развязаны, и я не стану бояться Польши. Курляндию мы приладим к Пруссии, а кронпринца я женю на племяннице русской царицы... Велите же от моего имени завтра в богадельнях Берлина приготовить беднякам подливку из лука. Пусть и они порадуются вместе с королем!

А сегодня - день будний. Пять гамбургских селедок и кружка пива - завтрак Soldaten-Konig'a. Бранденбургского курфюрста и короля прусского - Фридриха Вильгельма, дай бог ему здоровья!

Год был у короля неудачным: сын Фриц хотел бежать из Пруссии к этим противным французам. Отрезать ему нос и уши, конечно, неудобно. Фриц заключен в крепость Кюстрина, а товарищу его отрубили голову... Вот к чему приводит игра на флейте и чтение парижских журналов! Мысли короля из Кюстрина перенеслись в цейхгаузы Берлина: там немало сукна, которое давно уже сгнило... Неужели у проклятых англичан сукно лучше? Весь мир должен знать: нет товаров лучше, чем прусские товары!

"Может, - задумался король, - съесть еще одну селедку? Нет, - остановил он себя, - нужна разумная экономия... Пруссия и Бранденбург небогаты!"

Пришел советник и доложил, что из России в подарок от Анны Иоанновны прибыли восемьдесят длинных парней:

– Вот их длина от пяток до макушки, ваше величество! Фридрих Вильгельм глянул в реестр: "Ого, богатыри..."

– Сколько Анна просит за каждую голову?

– Она их дарит, вам платить не надо.

– Тогда, - решил король, - надо придумать, как отблагодарить Анну за этих мунстров. Россия заводит кирасирские полки, для этого нужны тяжелые лошади. Но лошадей пусть покупают у голштинцев... Я думаю о Людольфе Бисмарке - он добрый малый! Не послать ли его в Россию инструктором - в обмен на этих длинных парней?

Лицо советника изображало глубокую скорбь верноподданного:

– Ваше королевское величество, полковник фон Бисмарк вчера нечаянно схватил шпагу и насквозь проколол своего лакея, а теперь ждет вашего высочайшего милосердия.

Фридрих Вильгельм торопливо обернулся:

– Он ждет, конечно, за этой дверью? Так позови его... Вошел фон Бисмарк детина хоть куда. Правофланговый!

– Негодяй!
– сказал король.
– Отвечай по чести: за что ты убил моего исправного налогоплательщика?