Чтение онлайн

– О, хотела бы я это знать! – воскликнула Матерь. – Но даже мне известно не всё. И эта тайна мне не откроется. Даже в конце моей дороги, в последний день мира, когда Пламенная отнимет всё ею дарованное и сгорит в собственном огне, а мои глаза закроются навсегда, я не узнаю этого.

– Что значит «последний день мира»? Ты видишь его? – встревожился Марис.

Лицо Матери перестало быть благостным.

– Вам пора. Слишком много речей. Не задавай мне вопросов, человече, я всё равно не стану на них отвечать! – отрезала Матерь, когда Марис попытался повторить свой последний вопрос.

Матерь поднялась. Она оказалась даже выше своих дочерей. Покачнулась, как ива на ветру, поводила руками – и перед ней возникло мерцающее облако тумана.

– Идите! – приказала она.

– А спросить, куда выведет тропа, можно?

Марис встал. Альба и Сергос последовали его примеру. Сергос снова взял её за руку.

– Туда, где вас ждёт ваша судьба, – ответила Матерь. – Мне неизвестны ваши человеческие названия земель. Идите, – поторопила она.

Марис хотел сказать что-то ещё, но Сергос дёрнул его за рукав, намекая, что пора завершать разговор.

– Спасибо, – сказал он Матери и, не дожидаясь её ответа, шагнул на тропу, увлекая за собой Мариса и Альбу.

Когда люди скрылись в тумане, Матерь, покачав головой, снова опустилась на помнящие корни.

– Матерь, позволь спросить.

– Спрашивай, дитя.

– Почему ты позвала их в чертоги и открыла им тропу? Их породила Темнота… Но ведь они почти люди. Мы же никогда…

– Они выбрали дорогу, что вела ко мне, – пожала плечами Матерь. – На ней я должна была им помочь. Это дорога, на которой я захотела им помочь. Их узор прекрасен. Он ветвится и меняется с каждым мгновением. Столько дорог открыто… Я должна увидеть, чем всё кончится. Хочу запечатлеть это плетение прежде, чем Пламенная выжжет мои глаза.

Матерь запрокинула голову, прикрыла веки. Её руки начали движение, совершая сложные пассы. Из-под ладоней по корням зазмеились узоры.

10. Проклятие

Первой вернулась боль.

Разлилась по телу, впилась кривыми когтями в горло, сжала лёгкие в тиски при попытке глубоко вздохнуть. Она заполняла голову красным густым туманом, липким, путающим мысли. Пахло горелым мясом.

Натлика с трудом села, попыталась открыть глаза. Удалось это сделать только с одним, другой слушаться отказывался. Она обвела зрячим глазом развороченную кузню, присмотрелась к тёмной куче у своих ног, а в следующее мгновение пожалела, что вообще очнулась. Её скрутило в жестоком приступе рвоты.

Обгорелая куча была Ивоном.

Натлика вновь впадала в забытьё, затем приходила в себя. Каждый раз за миг до того, как спасительная темнота гасила все чувства, она мысленно просила, чтобы обморок не кончался. Но кошмар пробуждения снова и снова раскрывал перед ней свои объятия.

Опомнившись в четвёртый или пятый раз, она поняла, что милосердия ей не дождаться и боль, ни телесная, сминающая плоть, ни душевная, комком застрявшая в горле, её не убьёт.

В голове молоточком била мысль: «Прекратить! Прекратить это!»

Взгляд так кстати зацепился за короткий клинок, валявшийся на полу. Последнее, что выковал Ивон перед походом за этой проклятой рудой. Предельным напряжением воли Натлика заставила себя подняться и дотянуться до кинжала.

Металл леденил руку. Она явственно представила, как это холодное лезвие пробьёт грудину и вонзится в сердце, забирая горе, гася в ней жизнь. Это просто, всего одно усилие. Собраться, ударить. И боль уйдёт, и память исчезнет, и там, у Великого Очага, она снова встретит Ивона. Она объяснит, что не хотела его убивать. И обманывать его не хотела. Это всё проклятие, не она. Сауле-матушка свидетель! Он поймёт, обязательно поймёт и простит.

«Я иду к тебе, муж мой!»

Натлика отвела руку с клинком и на выдохе ударила себя в грудь.

Кинжал остановился, не достав до плоти, будто её руку кто-то держал. Натлика попыталась ещё и ещё, нацелилась в шею, но всё зря. Тело восставало против неё, в самый последний момент сминая волю и ослабляя руку, несущую избавление. Комок в горле обернулся рыданиями, она рухнула на пол и завыла.

В конце концов слёзы иссякли. Натлика ещё долго лежала без движения, пока мысль о том, что Ивона нужно похоронить, не заставила её подняться. Заворачивая останки в свою накидку, Натлика отрешённо задалась вопросом, мог ли Ивон предположить, когда дарил ей одёжку, что это его будущий погребальный саван?

Обгорелый скелет, лишённый кожи, мышц, всего того, что делало его похожим на человека, был удивительно лёгким, будто бы принадлежал не взрослому мужчине, а ребёнку. Натлика прижала к груди свою ужасную ношу, как мать прижимает любимое дитя, и вышла во двор.

Было раннее утро. Ночью подморозило, земля покрылась коркой из ледяной крупы, которую нанесло с гор.

Натлика доковыляла до раскидистого клёна, что рос между кузней и домом. Ивон любил сидеть под ним после работы и курить свою трубку. Хорошее место.

Она бережно опустила кости на землю и, сходив в сарай за лопатой, начала копать могилу. Мёрзлая каменистая земля поддавалась с трудом. Каждый взмах лопатой отзывался болью во всём теле, соль слёз нещадно щипала и без того опухшие глаза, но Натлика упорно продолжала свою работу.

Последняя горсть земли упала на могилу Ивона. Ветер свистел в кронах деревьев, где-то далеко кричала птица. Натлика слушала своё сиплое дыхание, и одиночество, от которого хотелось скулить, обволакивало её.

Жизнь больше не имела никакого смысла, будущее сгорело в проклятом пламени. А смелости прервать своё существование у Натлики не нашлось. Незавидная доля. В чём была её вина, чтоб заслужить такое? Или она мало молилась и прогневала Светозарных? Или таким, как она, даже молитвы не могут помочь? Ведь перед самым этим кошмаром она на несколько мгновений была абсолютно счастлива. Свободна и счастлива. Ей бы только промолчать о проклятии. О, если бы она промолчала! Браслет Ивона, чудесный амулет, навсегда избавил бы её от огня внутри.

Натлика замерла, поражённая внезапной догадкой.

Ивон, бедный Ивон, он создал оберег от проклятия, и за это оно убило его. Заставило её говорить, свело Ивона с ума и убило её руками!

Оберег, снимающий проклятие Темноты… Скольким подобным ей, проклятым, но не принявшим подлой силы, он мог бы подарить избавление! А те несчастные, кто не справился и принял? Может, и их можно спасти? О, Ивон, если бы ты только знал, что именно ты создал! Превратить отравляющую силу этой руды в великое лекарство, – на это был способен только великий мастер, такой, как ты.