Чтение онлайн

— Да как ты!.. — кожевник насупился, но приблизиться не рискнул. — Как ты смеешь, Камир? Совсем из ума выжил — вилы на хозяина подымать!..

— Я и хозяина на вилы подыму, ежели восвояси не уберётесь!..

Захария только вздохнул — тихо и обессиленно, будто присутствие рядом этих людей истощило все его энергетические ресурсы. Потом махнул рукой, как если бы убрал кончиками пальцев край мантии с бедра, и Максим — за несколько секунд до того, как Камир с глухим вскриком выронил оружие и уставился на древко, словно оно превратилось в змею прямо у него в ладони — увидел чёрную дымку, возникшую из пустоты и намертво прицепившуюся к рукояти. От дымки веяло льдом — тем самым, что окружал чародейский портал и к которому парню уже доводилось по неосторожности прикоснуться, инфернальным космическим холодом, оставляющим в душе горькое послевкусие обречённости. Вилы вновь упали на землю, почти на ту же кочку, но даже лязг металла теперь звучал глуше и тоскливее.

— Детский сад, — выдохнул колдун разочарованно и широким шагом двинулся к хижине. — С дороги.

Тонкая рука потянулась к ржавой дверной ручке, когда дверь внезапно распахнулась сама и из темноты в воздух ему навстречу вылетел здоровый крепкий кулак.

Каким чудом Захария умудрился увернуться, Макс так и не понял. Удар пришёлся бы ему строго в лицо, неизвестный мужик взметнул руку в воздух так стремительно, словно боксировал много лет, вложил в рывок всю массу своего немаленького тела и на интервента практически прыгнул — попади он в цель, и от длинного острого носа чародея не осталось бы ничего, кроме кровавой каши. Дорожная мантия вздулась пузырём и хлопнула, миг — и её владелец уже в двух метрах справа, а враждебно настроенный неизвестный, пропахав ботинками осыпанную хвоей землю, только разворачивался для следующего удара.

Удара не последовало — да и не могло последовать, поскольку драка на кулаках в планы Захарии не входила. Чёрная дымка, сочащаяся льдом, сгустком материализовалась на его бледной ладони, и за секунду, которую оппонент потерял на развороте, прицельным выстрелом вцепилась в его широкое плечо. Расползаясь как ядовитый газ, магия Хаоса добралась до уязвимой шеи, перекинулась на тело и ноги — сдавленно ухнув, обидчик зажмурился, и его мышцы сковало холодом. Воли хватило лишь на то, чтобы не дать вырваться вскрику из глотки, затем, парализованный спазмом, он как был повалился на землю — замёрзшие и напряжённые до предела, мускулы отказались ему подчиняться, только пальцы скрючило, и он больше не в состоянии был их разжать.

— Ну точно детский сад, — разочарование из голоса колдуна пропало, теперь Захария звучал весьма нетерпеливо и враждебно. — Предупреждаю один раз: следующий, кто попытается атаковать, сильно пострадает. Сейчас же покиньте хижину, все вы.

Из мрака поросшего мхом домика донёсся до слуха Максима одинокий скрип половицы. Им пришлось прилично подождать, прежде чем на свет, хмурясь злобно и затравленно, вышло ещё двое человек. Женщина преклонных лет, с наполовину седой головой, замотанной в платок, и в простом сарафане вместо рабочей одежды, едва только увидев скрученного на земле в муках здоровяка, закрыла обеими руками рот, тихо завыла и разревелась. Вышедший следом парень оказался немногим старше Макса: широкоплечий и высокий, светловолосый, голубоглазый (как с агитплакатов Третьего Рейха сошёл, не удержался молодой Путник) и очень неуверенный — ясно как день, что против колдуна он выступить бы не осмелился, но к женщине (походу, мать его) держался близко и наивно-отчаянным жестом пытался её закрыть. Те из крестьян, кто сохранил способность контролировать своё тело, глядели на Захарию словно на сошедшего со страниц библии Люцифера, в любую минуту ожидая Судного дня. В их лицах не прослеживалось ни намёка на надежду.

— Какого диявола вы тут устроили? — Оскар, едва пришедший в себя не то от наглости своих работников, не то от красочного падения здоровенного мужика плашмя, подошёл почему-то именно к пожилой женщине. — Что происходит, я вас спрашиваю?!

— Пусти сынка моего, — игнорируя существование хозяина и не прекращая рыдать, взмолилась она, обращаясь к чародею. — Пощади, не губи, всеми богами заклинаю!..

— Нечего меня богами пугать.

Аж волосы дыбом встали на загривке, настолько агрессивно прошипел Захария. Воздух вокруг него задрожал и потемнел, словно злобная аура внезапно стала видимой глазу.

— Пуганый уже.

Пас рукой в сторону поверженного противника — и густой плотный туман, в который успел превратиться брошенный сгусток, испарился с тела мужика и растворился в пространстве, словно его и не было никогда. Правда, спазмы так просто не прошли, и ему потребовалось ещё какое-то время, чтобы, сев на месте, вернуть хотя бы частичный контроль.

— Вы меня что, не слышите, я не вразумлю? — не чувствуя в пролеске прежней власти, которую чувствовал над ними на территории кожевенного производства, Оскар, краснея, переводил взгляд с одного лица на другое и вдруг, не вытерпев, гаркнул: — Отвечайте немедленно!

Оклик словно привёл рабочих в чувство: они вспомнили, кто перед ними и как с ним требуется общаться, и потупили взгляды. Но чародей спешил покинуть их общество: оставив в покое бедную женщину и её отпрыска, он прищурился сосредоточенно, повёл хищно носом по воздуху и шумно вдохнул, принюхиваясь. Учуяв что-то, он замер, даже вечно подвижные и беспокойные глаза остекленели и словно ослепли, и этот изменившийся, новый Захария — по-прежнему нервный, раздражённый, но вдобавок непривычно для Макса притихший, застывший — произвёл на молодого Путника, пожалуй, самое яркое впечатление из всех.

Макс увидел, что даже этот человек способен на сочувствие. И даже он способен на скорбь.

— Глупость человеческая да не узнает границ, — тихий голос прогремел над их головами, заставив замолчать. — Поздно.

В этом «поздно» было всё. То, что он не умел, разучился выражать, что пытался не чувствовать, что и выразить было нечем, поскольку нет на свете слов, способных описать этот краткий миг, когда всё становится очевидно — с какой интонацией ни произнеси, ударит как церковный колокол над самым ухом, как выстрел пушки, как атомный взрыв.

Первым догадался Оскар. До других ещё не дошло.

— Как же?.. — растерянный, часто моргая и вытягивая лицо невесть зачем поднявшейся ко рту рукой, выдавил он. — Г-господин магистр, вы что же…

— Сделаю что смогу. Но на чудо не надейтесь.

— Мы же… Вот шли же сюда…

— За мной.

Смерть, оставившая где-то свою Лошадь, но не переставшая быть от этого Всадником, ринулась в хижину. Она перешагнула через ещё не оправившегося крестьянина, как через мешок картошки или поваленное дерево, толкнула тощей ладонью скрипучую дверь и нырнула во мрак покосившегося домика — изнутри ударило сыростью, каждый Её шаг гулко отдавался стуком сапог по дощатому полу. Остальные знали — Смерть зовёт не их, а нового Путника, нагруженного чародейским барахлом, и расступились, уже зная, но ещё не осознавая этого, почему им вдруг стало так тесно в груди и так темно. Максим, окончательно убедившись в том, что эта поездка — одно из самых скверных событий за последнее время, на ватных ногах двинулся к смердящему гнилью дверному проёму — из мрака доносился непрекращающийся тихий женский стон. Кто бы там ни был, она скулила как раздавленная автомобилем и агонизирующая в луже собственной крови собака, взвизгивая надрывно от боли и шока.

Почему этого не было слышно снаружи? — как-то тупо стукнуло Максима вопросом, когда он перешагнул через порог.

Глаза привыкли к темноте до неприличия быстро. Скудное — да что уж там, почти отсутствующее убранство хижины ярко свидетельствовало о том, что здесь давно уже никто не живёт. У правой стены стоял стол, на столе — лохань с кровавой водой и грязные тряпки; у левой стены — скамья; у дальней — лежанка. Там, завёрнутая в нечто, что крестьяне называли простынями, лежала бледная и словно светящаяся в темноте женская фигурка и стояла над ней чёрная Смерть.

— Основной отдел, книга в синем переплёте, — приказал колдун, не оборачиваясь: обе руки ладонями вниз он выставил над больной, пальцы почернели словно сажей вымазанные. — Боковой карман, синий мешочек, красный кристалл размером с кулак, пошевеливайся.

Парень подчинился, ещё даже не до конца осознав, что происходит. Его тело двигалось само собой, двигалось быстро и послушно, как отлаженный до совершенства механизм.

— Камень клади на грудь, между…

— Понял, — даже собственный голос показался Максиму чужим; он и сообразил-то не сразу, что перебил наставника, причём весьма грубо, и только потом осознал, что на это Захария и рассчитывал.