Чтение онлайн

Макс дрожал и стремительно терял связь с реальностью от охватившего его страха. Ему раньше не приходилось сталкиваться с подобными ситуациями.

Старшие приятели обсуждали при нём однажды трагические последствия «зависания» у знакомой девчонки, пока её квартира пустовала — работа родителей в ночную смену открывала подросткам с района уникальные возможности. Девочка была, как это тогда называлось в их среде не без влияния Стёпы, «джекилом»: хорошо училась, не имела вредных привычек и слушалась старших, но до одури хотела «оторваться» разок, поскольку никогда прежде не позволяла себе распущенности и разгульности, а подступивший пубертат отчаянно рвался реализовать мрачные желания затаившегося «хайда». Родители потому-то и не сомневались в надёжности своей старшеклассницы-дочери, потому-то и уходили в ночь без страха за имущество и сохранность несовершеннолетней девчушки — она никогда прежде ничего подобного не выкидывала. Вороновский ей нравился. Она в целом была не дурна собой, но очень уж стеснительна — поэтому-то и попросила дать разок попробовать. Хотела раз и навсегда изменить свою жизнь, открыть новые грани личности и бог знает зачем ещё…

«Первоходов» Стёпа обычно старался обходить стороной и в тот вечер присматривать за чужим кайфом желанием не горел, но заказанные таблетки (пацаны называли их «ешками») принёс как договаривались. Он доверял только своим приятелям, проверенным в разных и далеко не самых приятных ситуациях, а присутствие на вечеринке каких-то не знакомых ему личностей не одобрял (она представила троицу одноклассниками): на правах гостя Вороновский мог только презрительно фыркнуть в адрес сомнительных персон и удалиться, как только в его присутствии исчезнет необходимость. Девочка, поймав приход, осталась со своими товарищами наедине.

И может быть, не начни они её насиловать, всё прошло бы гладко. Но случилось то, что случилось — ей стало плохо, едва только с податливого обмякшего тела стянули футболку, и к моменту, когда закончил первый и вставлять принялся второй, ученица десятого класса умерла. На сердце она не жаловалась — очевидно, до паскудного конца довела передозировка. Как скоро одурманенные соблазном и экстази подростки сообразили, что занимаются сексом с уже мёртвым телом, история умалчивала — равно как умолчала и то, с каким набором эмоций они обнаружили чудовищную правду и что испытывали, пока велось следствие. Однако если можно доверять результатам (первый сбежал из-под домашнего ареста и погиб, напившись и уснув в сугробе; второй повесился в СИЗО, а последний на суде рыдал как младенец, полностью признал вину и отправился сидеть сразу после того, как полежал в больничке с нервным срывом), исход вовсе не показался им забавным.

До старшего Вороновского так и не добрались: его никто прежде не видел, никто толком не запомнил лица и от шока не смог достоверно опознать, а преданные псы в один голос утверждали, что никакого Стёпы и вовсе в ту квартиру не приходило. Да и адвокат единственному выжившему подсказал: за преступление, организованное группой лиц, срок больше, так что… «Никакого дилера не существует и никогда не существовало, верно? А наркотики вы закладкой забрали, сейчас это популярный метод, да и относительно безопасный…».

Макс услышал эту историю случайно. И хотя ему очень хотелось спросить брата, чувствует ли он на своих плечах хоть толику ответственности за случившееся, он никогда не спрашивал. Боялся положительного ответа в той же степени, в которой боялся и отрицательного.

Обрывки воспоминаний и дорисованные воображением картины промелькнули перед внутренним взором как вспышка, и молодому Путнику вдруг показалось, что эта несчастная крестьянка, волком воющая на грязной подстилке, переживает, должно быть, тот же ужас, какой переживала в последние минуты жизни десятиклассница, имени которой Максим даже не знал. Впрочем, разве имя уже имело какое-либо значение? Сколько таких вот безымянных девушек умирает на свете, страдая и мучаясь от того, что они не в силах прекратить? Да и сколько людей в принципе?

— Мастер, — сорвавшимся сиплым голосом окликнул колдуна Макс, подав бутылку с металлической крышкой.

— Да не мне, боги, ей, — чародей не мог убрать руки ни с груди, ни с живота бедняжки, хотя сейчас ему хотелось не лечением заниматься, а вытащить острые ноготки из своего предплечья. — Один глоток, не больше, иначе умрёт.

Я спасаю человека, — ухнуло в голове, пока не слушающиеся от волнения руки, сжимая впавшие девичьи щёки, пытались разомкнуть в агонии стиснутые зубы, — по-настоящему спасаю чью-то жизнь.

Вот только он совсем не такие методы спасения представлял, мечтая о собственном величии в телеге кузнеца. И ожидаемого экстаза от собственного героизма Макс почему-то не испытывал.

Боже, если ты есть, помоги мне.

Несчастная сопротивлялась — чёрт знает что творилось в её пылающей огнём голове, и нельзя было сказать точно, может ли она сейчас вообще хоть что-то понять и осознать. Дёргаясь и мечась, крестьянка, сама того не зная, мешала процессу реанимации, и загадочная жидкость, смердящая болотом, никак не могла просочиться сквозь намертво сжатые искусанные губы, а лишь стекала по лицу, заливаясь в уши.

— Да надави ты как следует, нечего церемониться, — рявкнул Захария, — Или нос зажми.

Максим надавил, и ощутимая порция непонятного варева с бульканьем, пузырясь, проскользнула в глотку. Бедняжка поперхнулась, зелье брызнуло вверх и почти попало молодому Путнику в глаза — он умудрился отшатнуться, — но потом, словно в только что прочищенную от засора трубу, ушло вниз и с характерным урчанием пропало в районе груди.

— Что с ней такое? — не произнёс, а выдохнул парень, завинчивая крышку и чувствуя, как от дрожи в пальцах она срезает резьбу.

— Graviditas ectopica, — прошипел, придавливая живот и грудь пациентки к полу, колдун. — Внематочная беременность, если на человеческом.

— Это как?

— Это когда оплодотворённая яйцеклетка прикрепляется не в полости матки, как должна, а в маточной трубе, например, или в шейке. Не доходит до пункта назначения и прорастает там, где не должна прорастать.

— Это плохо?

— А сам не видишь? — Захария кивнул на скрюченное тело, залитое потом и белое как молоко. — Не кажется тебе, что ничего хорошего не происходит?

— Разве при начале беременности не нужно звать врача?

— Ты спроси ещё, почему её на учёт в поликлинику не поставили, Максимус. Забыл, где находишься, что ли? Такие вещи и на Земле-то непросто обнаружить на ранних этапах, а здесь ни УЗИ, ни анализа крови на ХГЧ, ни сексуального просвещения как такового — особенно в рабоче-крестьянской среде.

— Но ей же стало плохо в какой-то момент, почему они не спохватились?

— Потому что…

В тот же момент кристалл вспыхнул, озарив светом хижину и отбросив от Путников чёрные изуродованные тени на стены, и из него сквозь трещины в основании потекла густая субстанция, напоминающая извергаемую вулканом лаву. Чародей скинул камень на пол, как мешающий мусор, стряхнул капли пылающей жидкости на подстилку и, скрипнув зубами, вогнал уже свои когти девушке строго в середину груди. Кожа его почернела и заискрилась, словно из битума, и с её поверхности полупрозрачными всполохами заструился серый инфернальный дымок.

Рот колдуна раскрылся, но вместо слов наружу вылился поток чудовищных звуков — они скрежетали и скрипели, шуршали, шипели и вибрировали, растираясь друг о друга в какофонию, лишающую слуха, будто ржавый металл сверлили, пилили и тёрли наждачкой, будто со всех сторон их окружил белый шум телевизора, включенный на полную громкость. Максима мелко затрясло. Нити, о существовании которых он и не подозревал, натянулись внутри него до предела, до звона, добела — словно душу тянули прочь из груди, словно жизнь высасывали из тела.