Врач фараона
Шрифт:
Разглядывая внутреннее убранство, переполненный сомнениями Уджагорреснет медленно шагал вперед, изо всех сил пытаясь придать своему лицу мину благоговения. В этих одеяниях торговца и парике никто здесь не смог бы узнать в нем Верховного Жреца из столицы, но немыслимой оплошностью казалось разоблачить себя манерами или голосом, что могли бы узнать некоторые жрецы, знавшие его в молодости.
На низком алебастровом столе в глубине зала дымилась огромная курильница. Сразу за ней величественно возвышалась покрытая золотом и электрумом барка на толстых кедровых носилках — Могучая ладья Амона. Занавес из тончайшей ткани с тысячами вытканных на ней звезд был опущен. С обеих сторон от священной барки стояли восемь жрецов в белых льняных одеждах и леопардовых шкурах, элегантно перекинутых через плечо. Лица их были непроницаемы, словно у погребальных масок.
Аменхотеп — Верховный Жрец Амона — знакомый Уджагорреснету, стоял тут же. Старик с глазами, утонувшими в сетке морщин, торжественно поднял руки и Уджагорреснет низко опустил лицо, чтобы тот не смог узнать его, хотя глаза старика уже вряд ли способны были хорошо разглядеть очередного богатого паломника в полумраке святилища. Тишина стала абсолютной, изредка нарушаясь лишь потрескиванием ламп, факелов и тлеющих благовоний.
— О Амон-Ра, Царь Богов, Сокрытый, чьего лика не видят смертные! – голос Аменхотепа был сухим и скрипучим, но хитро устроенная акустика зала несла его голос под своды, усиливая и эхом отражая от стен. — Явился к Тебе раб Твой, Небмери, сын Петосириса — так представился страже Уджагорреснет.
— Он принес с собой щедрые дары, дабы тихий голос смертного тела был услышан Тобою. — Проникновенно продолжал Аменхотеп. — Да снизойдет Твоя мудрость на уста избранного Тобой, чтобы дать ему ответ!
«Как здорово все это, должно быть, действует на простолюдина» — невольно подумалось Уджагорреснету, впервые оказавшемуся на таинстве, множество которых он проводил и сам в той же роли, что сейчас исполнял Аменхотеп.
Один из младших жрецов, стоявший у носилок, закрыл глаза и начал мелко дрожать, словно его сотрясала лихорадка. Он и был здесь «Устами Бога» — живым каналом, сквозь который сам Великий Амон должен был говорить с Уджагорреснетом, если на то будет Его воля.
Тело служителя внезапно напряглось, а голова далеко запрокинулась. На миг Уджагорреснету даже показалось, что он сломает себе шею — так неестественно выгнулась спина жреца.
«Кажется, даже для бесед с Богом он принял слишком много настоя» — скептично подумалось Верховному Жрецу Нейт, но придерживая парик он покорно рухнул на колени, чтобы никак не выдать своего сомнения перед опытными взорами следящих за ним жрецов.
В следующий миг Аменхотеп обратился к тому, кого считал простым паломником, хотя бы он и принес в Карнак очень щедрое приношение.
— Небмери, встань! Изложи сокровенное желание сердца своего. И лишь одним вопросом! Подумай же лучше, что станешь вопрошать у Царя Всех Богов…!
Ложный Небмери покорно поднялся, голос его притворно дрожал.
— О, Великий Амон, Верховный Владыка! Укажи, что за судьба уготована рабу Твоему! Подскажи, как сохранить мне то, что всего дороже сердцу моему?
Спросив так, Уджагорреснет думал о Египте. Его тысячелетние традиции, культура и, конечно, собственное положение, так необходимое, чтобы беречь страну от той погибели, куда толкает ее узурпатор Амасис — вот что волновало Верховного Жреца.
Но что могли бы подумать жрецы Амона, принимая его лишь за богатого торговца? Что он печется о своем роскошном поместье? Может быть, о семье, или торговых путях, на которых преуспевает, продавая слоновую кость и украшения?
Вновь склонившийся на колени Уджагорреснет был переполнен сомнениями. Все происходящее стало казаться ему собственной неудачной шуткой, детской глупостью, взявшей верх над ним в минуты тяжких тревог.
«Зачем я тут? Как я допустил все это?» — мысленно вопрошал себя Верховный Жрец, уставившись в пол и разглядывая замысловатые мозаики на отполированной поверхности.
Повисла напряженная тишина. Затем жрец у носилок затрясся еще сильнее и изогнулся, головой едва не коснувшись пола святилища. По всему его телу гуляли волны, но неестественно выгнутое тело сохраняло равновесие, словно кто-то невидимый держал его под поясницу, не давая упасть.
Внезапно все жрецы по обе стороны барки синхронно наклонились и, ухватившись за массивные шесты, подняли Священную барку Амона, тяжело водрузив ее на плечи. Золотое судно с занавешенным святилищем закачалось в воздухе, отбрасывая неровные блики.
Старик Аменхотеп вытянул вперед свой длинный жезл — символ власти и инструмент для указания воли бога.
— Великий Амон-Ра услышал тебя, молись же ему вечно! А сейчас готовься принять Его слово! — важно изрек он.
Я — Тот, Кто за Горизонтом. Вижу тропу твою, о сын Кемета… — проникновенно заговорил жрец у носилок — единственный из жрецов, не считая Аменхотепа, оставшийся свободным от тяжелой ноши.
Священная барка на плечах жрецов начала медленно раскачиваться, то поднимаясь вверх, то опускаясь вниз, то отклоняясь в стороны. Аменхотеп с жезлом внимательно следил за каждым ее движением.
Довольно долго ничего более не происходило. Барка раскачивалась в неведомом ритме, жрецы застыли, а тишину нарушало лишь тяжелое дыхание тех, кто держал на плечах нелегкое вместилище Амона. Напряженное молчание это, кажется, затянулось и, осторожно подняв голову, Уджагорреснет увидел тревогу на лице Аменхотепа. Кажется, Верховный Жрец Амона тоже не ожидал, что оракул замолчит на столь долгое время. Лица жрецов, держащих на плечах барку уже начали багроветь от натуги — простые люди, чьи тела не имеют твердых как металл мускулов воинов — они не могли раскачивать ее дольше обычных, коротких пророчеств.
— Что же сказал Великий Амон-Ра? — несколько нервно переспросил Аменхотеп, обращаясь к тому, кто должен был выполнять роль оракула. Слова его повисли в тишине.
Спустя несколько мгновений выгнутый дугой жрец издал слабый стон и неуклюже повалился на пол. Казалось, от перенапряжения он лишился чувств.
«Обморок?» — привычным разумом врача подумалось Уджагорреснету и он едва сдержал улыбку от такой нелепой случайности. Тут же сердце вновь кольнула обида за то, что дал Пифагору убедить себя наведаться к оракулу, словно простолюдин, ожидающий откровений и чудес.
Внезапно тело упавшего жреца взлетело над полом на высоту человеческого роста и, застыв в воздухе, совершенно чужим громогласным голосом изрекло:
— Дабы спасти то, что тебе всего дороже в этом мире, ты совершишь самое страшное предательство. Но помни, смертный, что предав однажды — ты навеки будешь обречен предавать вновь, пока путь твой не будет окончен!
Страшные слова пророчества сказанные голосом слишком низким, чтобы их способен был изречь живой человек, эхом отразились от стен и потолка громадного храма. Тело жреца навзничь рухнуло на пол, так что Уджагорреснет явственно слышал, как голова его стукнулась о плиту пола, издав короткий треск.