Врач фараона
Шрифт:
Петубаст продолжал молчать, инстинктивно почувствовав, что коснулся чего-то глубоко личного. Но Уджагорреснет не продолжил и любопытство все же взяло верх над его молодым, горячим умом.
— Учитель… я никогда не смел спросить раньше. В Саисе ходят слухи…, — вкрадчиво начал он, — одни говорят, будто ты дал обет безбрачия, как жрецы Осириса в Абидосе. Другие — что твое сердце принадлежит только Великой Матери нашей Нейт…
— Нейт? — Уджагорреснет издал короткий, сухой звук, похожий на выдох, — Нет! Мое сердце… мое сердце было погребено семнадцать разливов назад, Петубаст — голос Верховного Жреца упал. — Вместе с женщиной, что звали Хенуттави и двумя детьми — сыном Неферхором и дочкой — Иретнейт…
Впервые за много лет Уджагорреснет произнес эти имена вслух и тут же почувствовал, как сердце его потяжелело, словно вновь, как прежде, превращаясь в кусок гранита.
— Что с ними случилось? Мор? Несчастье на реке? — взволнованно спросил Петубаст, стараясь хотя бы немного скрыть раздирающее его неуместное любопытство тишиной голоса.
С минуту Верховный Жрец молчал, отстранённо глядя в темный угол. В тишине погрузившейся во мрак библиотеке потрескивали лишь масляные светильники. Недавно жрецы принесли их увидев, что их господин все еще работает со свитками и желая ему угодить.
— Река? Нет. Великая Река — мать наша, Хапи. Она даёт жизнь и забирает её в своё время — наконец продолжил Уджагорреснет, — мою же семью забрало чужое море…
Снова он на мгновение замолчал, крепко сцепив руки в замок, словно подавляя растущее волнение.
— Я был тогда на Кипре, Петубаст. Моя первая большая ревизия по поручению Амасиса — я был молод — не многим старше тебя. Вынужденная разлука с семьей должна была продлиться полгода, или, может, чуть дольше… — Кипр не сразу стал покорным нам. А Хенуттави… — Уджагорреснет мечтательно улыбнулся — моя Хенуттави была еще моложе… — Верховный Жрец делал выразительные паузы, собираясь с мыслями. — Она была дочерью номарха, избалованной и пылкой. И, хотя я строго велел ей во всем слушаться меня и смотреть за домом, оставаясь в безопасности — через три месяца какие-то злые духи дернули ее, так что она решила устроить мне сюрприз. Быстро добралась до Навкратиса, напросилась к капитану из греков на борт, взяла с собой детей… Неферхору было тогда шесть, а Иретнейт всего четыре… В безумии своем они отправилась в путь, словно на увеселительную прогулку по Нилу!
Уджагорреснет замолчал. Пальцы его ладоней бессознательно сжимались и скользили, выдавая, что руки жреца стали влажными от волнения.
— В тот день я стоял на причале в Китии — ждал корабль с войсками — на Кипре назревал мятеж…, — продолжил он, — и тогда, ближе к вечеру, я увидел на горизонте парус. Подкрепление, подумал я… И почти сразу налетел шторм! Буря… С какой-то сверхъестественной быстротой... — Уджагорреснет весь сжался и закрыл глаза, будто вновь тяжело созерцал все то, о чем рассказывал.
— Я видел, как ветер рвал этот парус! Я видел, как кормчий потерял управление. А потом… туман, дождь, и страшный, скрипучий грохот борта о скалы. Ты слышал когда-нибудь такой? От этого звука замирает сердце…
Петубаст молчал, не смея вдохнуть и малейшим движением тела боясь перебить Верховного Жреца.
— Мы нашли их на следующий день, когда чужое море успокоилось и выбросило все что ему не было нужно — мы ждали тел воинов… — голос Уджагорреснета опустился. Он говорил отрывисто.
— Хенуттави… ее тело прибило к берегу. Ее прекрасное лицо было изорвано песком и камнями… Иретнейт повезло больше — она выглядела почти живой, а в волосах ее застряли кораллы, будто диадема… — голос Верховного Жреца дрожал, а на лице мелькнула горькая улыбка. — А Неферхор… мой храбрый мальчик… его лицо было искажено не страхом, но яростью! Будто он до последнего боролся с этим хаосом, с этой стихией… — на мгновение жрец замолчал.
— Я запомнил холод. Морской, солёный, мертвый холод, который выжег во мне всё до самого дна… — голос Уджагорреснета прозвучал сурово и на мгновение он замолчал. — Я так любил их… — проглотив ком, скопившийся в горле закончил он.
Замерев, Петубаст слушал. Глаза его расширились от страха, а душу скрутило сожаление — все чувства молодой души отражались на его благородном, открытом лице.
— В тот день я понял, Петубаст, что иногда Порядок, Маат — это не что-то вечное и несокрушимое, но напротив — тончайшая папирусная лодка, что прокладывает путь в бушующем океане хаоса — жестко сказал Уджагорреснет, поднимаясь на ноги. — Одна ошибка кормчего, одна капризная волна — и все — её нет. И нет никого, кто на ней был! Я не смог спасти свою лодку, Петубаст, но клянусь душами Хенуттави, Неферхора и Иретнейт, да блаженствуют они в полях Иалу вечно — я сделаю всё, чтобы спасти Корабль Двух Земель. И как бы я ни боялся, как бы ни презирал хаос — ради спасения своей страны однажды я пойду на сделку с Сетом — если мне не оставят выбора. Может, уже скоро… — тихим, но уверенным голосом добавил он.
Верховный Жрец зашагал в сторону выхода. Шаги его сандалий гулким эхом отдавались под сводами библиотеки.
— Я должен помолиться Нейт, Петубаст — меня ждут в храме — не оборачиваясь крикнул он ученику, потерянно сидевшему все там же. — Запомни навсегда, что сюрпризы порой бывают очень горькими…
***
— Великий Владыка покинул нас…!
— Великий благодетель наш отправился на другой берег…! — слышались отовсюду голоса напуганных страшным известием людей.
Одни горевали об уходе владыки, при котором знавали сносную жизнь. Иные тайно радовались, надеясь на лучшее будущее впереди, как бывало раньше, и как будет в любую эпоху при всяком правителе. Недовольных было много. Однако, опасаясь преследования и с тревогой заглядывая в завтрашний день, никто из них не выражал на лицах ничего, кроме безграничной печали, уместной столь трагичному моменту в жизни каждого египтянина.
Когда миновали семьдесят дней, за которые в «Доме Смерти» тело Амасиса подготовили к вечной жизни — началась величественная процессия его встречи с Осирисом.
Множество наряженных в синевато-серые цвета траура плакальщиц кричали, разрывали на себе одежды, вырывали волосы и посыпали головы пеплом. Впадая в исступление и оглашая весь город истеричными криками горя они вымазывали свои лица грязью, временами так переигрывая оплаченную им роль, что теряли всякий человеческий вид.
В сердце процессии шли родственники усопшего Амасиса, за время бальзамирования уже успевшие добраться до Саиса со всех номов Обеих Земель. С разной убедительностью они также безудержно рыдали, содрогаясь и заламывая себе руки весь путь до гробницы.
Траурно одетые жрецы впереди процессии несли угощения и цветы, глиняные кувшины и каменные вазы. За ними несли погребальный инвентарь — алебастровые канопы с крышками в виде голов сыновей Гора, сундуки с драгоценностями, одеждами и оружием, сотни фаянсовых ушебти, что оживут и станут трудиться в полях Иалу вместо Амасиса. С ними рядом шагали младшие жрецы с опахалами из страусовых перьев. Многие несли широкие, скрепленные тканями папирусы с изображениями самых почитаемых богов.
Еще более многочисленная и пестрая группа вельмож, сановников и дворцовых писцов шла следом. Неся с собой бесчисленные кресла, кровати, ларцы, шкафчики и даже разобранную колесницу фараона — многим из них не удавалось даже уместно изобразить горе — лица их побагровели от натуги.