Чтение онлайн

Эта просьба, наивная и человечная, обезоружила Уджагорреснета сильнее других доводов и он вздохнул, сдаваясь. А вскоре, за тяжелой завесой тревог Верховный Жрец вдруг почувствовал, как усталое его сердце вновь кольнул азарт.

Через несколько дней, после того как торжества в Саисе улеглись, а последние вельможи и номархи присягнули Петубасту, нареченному Петубастом Третьим — два путника в простых, но добротных одеждах, без украшений, кроме амулетов, сели на попутную торговую барку и отправились по реке. Для порядка их сопровождали два лучших воина Хефера, но они держались на почтительном расстоянии, словно были сами по себе.

Петубаст, он же Менес — старший сын, и Уджагорреснет, он же пожилой писец Имхотеп — смотрели на мелькающие берега с усмешкой, в которой смешались радость и странное, давно забытое чувство свободы. Глаза молодого фараона горели радостным предвкушением. Первое время Уджагорреснет тревожно озирался и вздрагивал от резких окликов. Слишком давно он не примеривал на себя роль простолюдина и не отдавался тем опасностям, которые грозят каждому, кого не защищают ни стража, ни толстые стены храмов и дворцов. Но, мало помалу, в обуявшем весь народ Египта веселье, принимающем их за тех, за кого они себя и выдавали, его тревоги улеглись, а сердце успокоилось.

Вдыхая свежий воздух Великой реки, наполненный ароматами тамарисков и разнотравья, Уджагорреснет почувствовал, будто скинул десяток прожитых лет. В памяти его, причудливым калейдоскопом всплывали давние воспоминания и в пустых, но оживлённых беседах с простыми торговцами и паломниками его истощенный ум получил, наконец, передышку.

Их скорое прибытие в Бубастис было подобно погружению в кипящий котёл жизни. Город богини-кошки Бастет, родной город фараона, в дни Байет превращался в место, где сама Маат на время отступала, уступая место безудержной, плодородной радости. Иные, попавшие сюда впервые, стыдливо отводили глаза, но вскоре всех неизменно охватывала общая лихорадка восторга и безнаказанных страстей.

Река у причалов была сплошным лесом мачт и зыбких сходней. Сотни и тысячи лодок — от утлых папирусных челнов, до широких господских барок, были украшены гирляндами из цветов лотоса и ветвей ивы. Музыка стояла в воздухе, густая и пронзительная. Неистовый стук тамбуринов, визгливые напевы флейт перекрывались радостным рёвом медных труб. Запах кружил голову. Дым жареного мяса — говядины, которую сейчас здесь ели без зазрения совести и не делясь с богами, сладковато-кислый дух пива, пряные облака ладана и мирры, терпкий запах тысяч тел, умащенных душистыми маслами, смешанными с пудрой из малахита и хны.

Толпа катилась по улицам живым, шумящим потоком. Женщины, нарушая обычную сдержанность, задирали подолы, оголяя круглые ягодицы и распутно крутя тазом. Их лодыжки были украшены цепочками и браслетами, а на почти обнажённых грудях звенели фаянсовые и золотые, у тех кто побогаче, амулеты Бастет. Мужчины, уже захмелев, обнимали их и распевали похотливые песенки, с прищуром сравнивая плодородие полей с прелестью женских лон. Повсюду звенели систры — священные погремушки, чей звон, по поверью, особенно услаждал богиню радости и удовольствий.

И, конечно, кошки. Здесь их было великое множество — ухоженных, важно разгуливавших меж ног толпы и принимавших щедрые дары в виде рыбьих голов и молока с таким видом, будто этот город принадлежит им по праву, а они — его хозяева, лишь терпят всех этих людей как глуповатых слуг.

— Видишь? — кричал Петубаст-Менес на ухо Уджагорреснету-Имхотепу, пробираясь сквозь толпу. — Они дышат! Не выживают — а живут! Это и есть свобода! Это и есть наша страна, наш народ…!

Уджагорреснет кивал, поражённый размахом. Привыкший видеть толпу и процессии с величественной храмовой высоты, дарившей ощущение приближенности к богам — сейчас, в самом сердце людского потока, он вдруг ощутил первобытный, почти животный восторг, очищающий его измученную душу от забот и волнений.

В богатом и уютном, но малоприметном в сравнении со столицей и Мемфисом особняке за храмом они нашли отца Петубаста. Старый, сгорбленный от тяжести прожитых лет номарх светился счастьем и гордостью, озарявшими его лицо. Изрезанное глубокими морщинами, вблизи казавшимися руслами высохших каналов, лицо его вытянулось от удивления, словно вместо сына он узрел снизошедшего к нему лично бога, пусть бы даже тот и был одет как простолюдин.

Сцена их первой за много лет встречи была трогательной и краткой. Так и не сумев поверить, что сын его действительно стал владыкой Обеих Земель — старик не упал ниц, как прочие вельможи, но крепко обнял Петубаста, прошептав ему что-то на ухо сухими губами. Его глаза, мутные от лет и неизлечимой болезни увлажнились, стоило ему встретиться взглядом с Уджагорреснетом. Увидев в них бездонную, немую благодарность, измерить глубину которой не нашлось бы средств, Верховный Жрец вновь почувствовал гордость за все, чего им удалось достичь.

После долгой коронации в Саисе, утомившись напыщенностью лиц придворных, да не желая привлекать к себе лишнего внимания, высокие гости Бубастиса быстро изъявили желание покинуть резиденцию номарха. Взволнованный безумствами сына-фараона еще сильнее, чем Уджагорреснет, номарх стонал и рвал на себе остатки волос, так что лишь горячие обещания Петубаста быть предусмотрительным и не отходить от стражи смогли немного успокоить отцовское сердце и раскрыло им путь наружу, загороженный стеной многочисленной восторженной родни.

— Я зайду к тебе утром, отец! — весело кричал номарху Петубаст — выспись хорошенько! Надеюсь, шум у реки не слишком уж потревожит твой покой! — он весело смеялся.

Вынырнув обратно в водоворот праздника, старший сын и писец дали себе волю. Голыми руками они жадно ели жареную утку с луком прямо с жаровни, запивая молодым, пенистым пивом. Петубаст, смеясь, попробовал играть на флейте, но сразу взяв неуклюжие, фальшивые ноты был немедленно освистан соседями. Мимо стола, за которым они сидели в таверне у реки, наспех выстроенной накануне, еще чувствовался запах кирпичей из не успевшего просохнуть ила. Мимо проходили женщины. Совсем юные уличные танцовщицы, рабыни, ткачихи и важно дувшие губы жены уехавших по делам торговцев — в этот день все они могли скинуть с себя рамки приличий. Кокетливо заигрывая со всяким приглянувшимся мужчиной, они готовы были отдаться глубинным страстям живых сердец.

В темном углу, у самого оконного проема, завязалась драка и на пол со звоном полетели свернутые со стола пустые винные кувшины. Хозяин заведения немедленно дал знак двум рослым нубийцам и темные тела их, в полумраке масляных светильников казавшиеся черными как обсидиан статуями, быстро вышвырнули зачинщиков за широкие двери. Завидев, как один из них укатился и с плеском грохнулся прямо в воды Великой реки, крича и отплевываясь по пояс в воде, все оглушительно рассмеялись.

Пользуясь случаем, когда гости заведения отвлеклись на потасовку, молодая парочка в другом углу, не расцепляя объятий, ловко скользнула под стол и, почти никем не замеченные — там они продолжили веселье. Стоны их страсти тонули в звуках веселой музыки и всеобщем гаме, так что лишь изредка задевая распахнутыми ногами крышку стола, заставляя посуду собственных соседей скользить по ней — они выдавали горячее присутствие. Никому, конечно, не было дела и всякий здесь с радостью поменялся бы с ними местами, пока еще лишь разыскивая, с кем сможет уединиться и тоже горячо восславить богиню-кошку Бастет.

Наблюдая за всем буйством молодости и беззаботности, Уджагорреснет чувствовал, что годы его прежней напряжённости тают, словно убегая, как выскальзывает влажный ил сквозь пальцы. Именно тогда к их с Петубастом столу подошла Она. Немолодая женщина, чьи дети, должно быть, давно выросли, в тонком, почти прозрачном льняном калазирисе. Подкрашенный пестрыми линиями лен туго облегал ее формы, красноречиво говорящие о прежнем материнстве и жизни в достатке. На запястьях незнакомки красовались серебряные браслеты, искусно отлитые в форме выгнувших спины кошек, а шею украшало ожерелье из фаянсовых бусин, покрытых красноватой глазурью. Умное и несколько уставшее лицо ее, еще не утратившее прежней красоты, было искусно подкрашено малахитом и охрой.