Всемирная спиртолитическая
Шрифт:
— Нужно делать ноги, — сказал Чопик собравшимся после этого инцидента у него в хате Сереге, Саньку и Каляну. — На Жирабаса надежды нет. Хохлам я не верю. При первом удобном случае сдадут нас с потрохами. Всем вместе отсюда нам не уйти — немцы хоть и разбежались, но самостийщики бдят строго. А небольшими группами просочимся, нечего делать. Вот мы впятером, к примеру…
Предложенный батькой план был единодушно одобрен собравшимися.
В тот же день, ближе к вечеру, доведенные до отчаяния хохлы собрались до громады — решить, что делать дальше.
— Господи, Цариця Небесна, що ж воно таке? — шумели они возмущенно, сойдясь на сходке в разрушенном пустом элеваторе на окраине села. — Яко ж то начальство? Завив, тай подихати нам тут. Нема чого пойисти! Вид води черево пучити. Пощо радянська влада пидмоги ниякий не дае? Сидять соби у Спиртограде, грають, а нам дулю з маслом? Чого ж нам не допомагають? Чого ж пидмоги не шлють? Про себе тильки думають. Вже цилу нидилю сидимо тут як неприкаяни. Нема ни хлеба, ни сала, ни горилки! Мруть люди, як собаки. За що ж терпимо оцийи борошна? За що?..
— Товарищи хохлы! — пытался вразумить отчаявшихся Сергей. — Советская власть испытывает сейчас временные трудности, вызванные начавшимся очередным кризисом перепроизводства капиталистического хозяйства. Мы вынуждены отступать с целью выравнивания линии фронта. Скоро, однако, империалисты выдохнутся, и наши войска погонят их отсюда до самой польской границы и дальше в Германию и Францию. За нами Перфорация. За нами передовой наркозависимый пролетариат всей планеты! Советская спиртолитическая коммуния победит рано или поздно! И советская власть…
— Цилуй свою радянську владу! — оборвали его десятки взбешенных голосов. — Щоб вона здохла!
— Да что вы, товарищи?! — пытался перекричать их помполит. — Послушайте!..
— И слухати не будемо! И не говори ничого, кобиляча срака!.. Так де ж наша мама? Так де ж наш батько? Та хиба ми жити не хочемо? Бидни ми, горе нам! Никому з нас поплакати! Никому посумувати над нами!..
Ночью хохлы всей бригадой ушли к пьянствовавшим на другом конце села самостийщикам. Попытались было захватить штаб, чтобы выдать москалей-комиссаров на расправу гайдамакам, но тех уже и след простыл: узнав о произошедшем на элеваторе собрании и поняв, что ни на Жирабаса, ни на помощь из центра надежды нет, Чопик со товарищи, собрав манатки, с вечера пешком ушел на ближайшую станцию, купил билеты на скорый поезд Москва-Симферополь и отбыл в Крым на соединение с окопавшимися там остатками Экспедиционного украинского корпуса генерала Кочергина.
В вагоне-ресторане гуляли весь день с утра до вечера: украденных на станции у зазевавшихся буржуев из портмоне и чемоданов гривен и долларов хватило и на борщ со свининой, и на хлеб с маслом и салом, и на кофе со сливками, и на ананасы в шампанском…
Дым стоял коромыслом, орала музыка, звенели бокалы, плясали на столах поддатые официантки. По составу густым хмельным облаком разливался тяжелый запах сивухи. Через полчаса весь поезд уже знал, что развлекаются веселые моряки тралового флота, следующие на отдых в захваченный красными Крым.
Заботливые мамаши спешили спрятать своих детишек в купе, солидные мужчины в пиджаках и шляпах подозрительно косились на бесшабашных гуляк, беззастенчиво задирающих их хорошеньких жен, проводники приветливо улыбались денежным клиентам; начальник поезда, получивший в качестве отступного пухлую пачку американской валюты, и тот не посчитал зазорным угоститься за их столом.
Жирабас налегал на «Говядину тушковану» в 250-граммовых банках. Серега, нажравшись до блевотины самогоном и коньяком, орал похабные песни, требуя от посетителей ресторана, чтобы ему подпевали. Поддатый Калян делился с Саньком своими впечатлениями от свежей интрижки.
… — Ну легли мы с ней, все дела. Я и говорю: «Чего у тебя туго-то так? Не разработано ничего». А она мне: «Так я ж, отвечает, два года тока-тока вот щас отсидела за растрату. Где там кому разрабатывать было? Некому…» Ага. А потом-то, слышь-ка, мне и говорит: «Оставайся, дескать, у меня. Я тебя отмою, откормлю, буду тебя любить всю жизнь…» — Ха. — «А то вон как там одичал в тралфлоте, спасу нет…»
Санек не слушал хвастливых россказней поддатого товарища, торопливо набивая карманы содержимым взломанной им без лишних церемоний буфетной кассы…
Утром поезд прибыл на станцию Джанкой, и пьяных в стельку, раздетых и избитых «морячков», мучимых похмельем, попросили очистить вагон.
Озираясь по сторонам в поисках пивнухи, Серега выбрался на пустой заплеванный перрон, пересчитал по головам лежащих тут же вповалку корешей. Чопика среди них не было…
— Ребята, а Чопик-то где? — растерянно промямлил помполит, чувствуя, как внутри у него все обрывается и сердце подбитой птицей, трепеща и переворачиваясь, падает вниз. — Куда Чопа-то делся?!.
— Не знаю! — устало отвечал Калян, с трудом разлепляя опухшие от пьянки веки. — Он вчера со шмарой одной затихарился где-то, черт его знает…
Выяснив, что командир и впрямь вчера в разгар веселья уединился в своем купе с приглянувшейся ему хорошенькой проводницей и что после этого никто из друзей больше его не видел, Колесов бросился назад, на поиски пропавшего товарища. Перерыл весь поезд, вагон за вагоном, замучил расспросами всех проводниц и пассажиров, просил помочь, грозился расправой, плакал, требовал, умолял. Никто ничего не помнил, никто ничего не видел. Атаман исчез. На ходу выскочив на перрон из тронувшегося состава, Серый присел рядом с дремавшими на солнышке усталыми братками.
— Все, нету Чопа! — сокрушенно выдохнул он.
— Жалко парня, такой был корефан. Куда пропал? Хрен его знает! Что теперь делать? Куда пойдем?..
Никто не ответил ему. Только Санек простонал как в бреду: «Пивка бы!..» Да икнул тяжело обожравшийся тушенкой Жирабас.
Рассеянно скользнув взглядом по обшарпанной вокзальной стене, Колесов обратил внимание на висевший у входа в зал ожидания большой, яркий с оторванным нижним углом плакат. Ветер трепал оторванный край, задирал его кверху, мешая разглядеть картинку. Пригляделся повнимательней. С плаката веселыми глазами смотрел на него не мигая толстомордый, розовощекий, слегка поддатый детина в каске и стеганой защитной куртке с меховым воротником. В одной руке он держал початую бутылку русской водки, а указательным пальцем другой — указывал прямо Сереге в грудь. «А ты записался добровольцем?» — ярко алела намалеванная аршинными угловатыми буквами по нижней кромке плаката надпись. И ниже, уже мелким шрифтом: «Принимаются все желающие в возрасте до семидесяти пяти лет. Наличие справок из психдиспансера и спирткнижек необязательно. Обращаться: ул. Дедушки Мичурина, 13, сборный пункт 1-й отдельной Крымско-аборигенской добровольческой спиртдивизии. Все на защиту пьяного Крыма…»
Серега постоял в нерешительности, снова и снова перечитывая текст объявления. Хотелось, конечно, в Ялту, в Алушту, на пляж, к морю, но куда уж теперь в таком виде, без ничего.
Он еще помедлил немного и, приняв наконец решение, скомандовал неожиданно резким высоким, не терпящим возражений голосом: «Взвод, становись! Кругом, шагом арш!..»
V
К исходу второго дня наступления стало ясно, что без привлечения дополнительных сил Перекопа не взять. После очередной безуспешной, пятнадцатой на сегодня, атаки 1-я Чонгарская имени генерала Врунгеля ударно-штурмовая дивизия отошла на исходные, оставив на проволочных заграждениях Турецкого вала свыше пяти тысяч смертельно пьяных бойцов.