Чтение онлайн

Определенная заслуга принадлежит и зарубежным связям новой элиты. Значение заморской торговли для средневековой Сицилии всегда преувеличивалось (по самой лучшей и последней оценке торговли зерном заморский экспорт составляет менее 5% от общего объема производства), но международные связи и доступ к международным системам кредитования сыграли жизненно важную роль в возвышении большинства не баронских городских элит и, таким образом, помогли обеспечить определенный доход на местных рынках[312]. В той мере, в какой эти связи приводили торговлю на остров, она шла хорошо. Но для Россо в Мессине, Понтекороно в Корлеоне, Абателли в Палермо и для других в других местах, связи на континенте обеспечивали также вооруженную поддержку (в виде наемников и сторонников семьи) и тем самым усугубляли эпидемию коррупции и насилия[313]. Учитывая устойчивость ксенофобии, установившейся в королевстве после 1320–1321 годов, можно предположить, что на отношение к этим людям влияли неблагоприятные последствия заключенных королевством международных союзов.

Глава 4.

Сельско-баронский мир

Феодальная Сицилия — ужасающе бедный, отсталый, аграрный мир, в котором тупые крестьяне потели на грубых полях, ухаживали за скудными посевами и жалкими стадами и склонялись под игом воинственных и жестоких владык, стоявших над законом и господствовавших над своими изолированными фьефами из безопасных горных крепостей, — вот образ, который сохранился в исторической памяти. Здесь мы видим предполагаемую отсталость Сицилии в самом полном и ужасном ее проявлении. Но этот образ — карикатура. После двадцати лет страданий, как только установился мир, сельская — баронская — Сицилия забурлила новой удивительной жизнью и творчески приспособилась к ряду потрясений в своей экономической и социальной организации. Конечно, нищета и насилие были частью сельской жизни, особенно в Валь-ди-Мазара, но было бы ошибкой считать распространенный образ точным отражением истинной картины. В период с 1302 по 1311 год феодальный сектор королевства процветал не меньше, чем быстро растущие города, и демонстрировал сопоставимый, хотя и несколько меньший, энтузиазм в отношении многих духовных и политических идей, исходящих от королевского двора. Однако совокупность бедствий, вызванных трехлетней засухой и решением Парламента вступить в союз с Генрихом VII и североитальянскими гибеллинами, стала, как и для городов, решающим переломным моментом в судьбе феодального мира. Экономический спад заставил десятки тысяч крестьян и деревенских ремесленников покинуть свои дома, а у их баронов не хватало рабочей силы, чтобы попытаться оправиться от кризиса. С самого начала бароны принимали новый режим неохотно и осторожно, и есть некоторые свидетельства того, что уступки, сделанные им в 1296 году, в сочетании с процветанием, наступившим после заключения мира, несколько смягчили их сопротивление, вплоть до того, что некоторые из крупных землевладельцев, очевидно, стали искренними сторонниками королевского двора. Но по мнению мелкого дворянства этот двор, с его чуждыми обычаями каталонцев, торговлей и политическими компромиссами, заслуживал не большей лояльности, чем за нее платили. Они считали такие события, как союз с гибеллинами, приобретение Афинского герцогства и принятие францисканского спиритуализма, своевольными и своекорыстными решениями, которые хоть и непреднамеренно, но верно подрывали великое дело борьбы за независимость Сицилии. Зачем было поддерживать режим, который привел страну к таким бедам? Дворяне считали, что остров в очередной раз предали и единственное, что можно было сделать сейчас, это то, что следовало делать всегда: предпринять все необходимые действия, чтобы защитить себя и свою семью. Экономическая интеграция и политическое единство для королевства в целом ничего не значили по сравнению с даже жестоко навязанной стабильностью на местном уровне. Поэтому непримиримость дворянства и его порой безжалостный отказ подчиняться чьим-либо законам, кроме своих собственных, и проклинать последствия были в равной степени как реакцией на распад королевства, так и его причиной. Но прежде чем выносить суждение о феодальном мире, мы должны осознать масштабы изменений и проблем, с которыми он столкнулся[314].

Феодальные законы и сельские общества, которыми они управляли, по своей природе были крайне консервативны. Основанные в теории на признании взаимной зависимости и взаимных обязательств, феодальные связи, однажды установившись, претерпевали качественные изменения медленно и неохотно. Торжественность, сопровождавшая формальное установление каждой связи, препятствовала изменениям, поскольку феодальные отношения представляли собой разновидность клятвы, а сакральная природа клятвы не допускала временности и нововведений. Таким образом, феодальная организация внутренних земель острова, с которой столкнулся Федериго, взойдя на трон, несмотря на династические потрясения XIII века, мало изменилась по сравнению с нормандскими временами. Изменились названия, но не основные структуры жизни.

Нормандское завоевание представляло собой реальный и фундаментальный сдвиг. В том, что касается распределения, владения, обработки и управления землей, нормандский период ознаменовал резкий разрыв с мусульманским прошлым. Изменения коснулись не только замены мусульманских землевладельцев на христианских, но и самой организации и атмосферы сельского мира. За исключением того, что мусульмане продолжали выращивать такие культуры, как цитрусовые, и сохранили арабские географические названия (Кальтавутуро = Калькат 'Абу Таур, или "крепость Абу Таур"), исламский сельский уклад в основном исчез, хотя арабские поселки в 1250 году все еще существовали возле Сутеры (отдаленного места, расположенного среди унылых выступов сернистой породы). Перестав быть независимыми владениями мусульманских вождей (ка'идов), сельские земли были распределены между небольшой, но сплоченной группой завоевателей-крестоносцев, которые принесли с собой представления о своих обязательствах перед высшими силами, отношениях с подчиненными и правах, торговых или политических, на подвластные им территории. Независимо настроенные, имевшие за плечами давнюю традицию непоколебимого бунтарства, они с самого начала считали себя самостоятельными державами, неохотно платили налоги, выполняли феодальные повинности только тогда, когда этого нельзя было избежать, и обладали практически деспотической властью в своих фьефах, населенных мусульманами.

У нормандских королей, конечно, были свои представления о правах и обязанностях. Лоскутный характер их завоеваний и многоязычие королевства, включавшего южную Италию, породили любопытную смесь идей о природе монархии, почерпнутых более или менее в равной степени из северофранцузских, византийских, мусульманских и папских источников[315]. "Omnes possessiones regni mei meae sunt" ("Все земли моего королевства принадлежат мне"), как выразился Рожер II, точно подводя итог. Все королевство стало личным владением короля, с которым он мог поступать по своему усмотрению, не отчитываясь ни перед какой высшей властью и не оправдываясь ни перед кем из своих подданных. Рожер и его преемники причудливо считали себя потомками древнегреческих тиранов Сиракуз и даже чеканили монеты по образцу древних. Король был источником всех законов, но в то же время стоял абсолютно над ними. "Никто не может оспаривать решения или указы короля, ибо оспаривать его решения… равносильно святотатству".

До тех пор пока владельцы фьефов платили феодальные подати и не переходили к открытому неповиновению, отношения между баронами и короной оставались в целом стабильными. Это объяснялось тем, что повседневная жизнь баронства находилась вне пределов досягаемости короля. Жизнь крестьянского большинства подчинялась местным обычаям и законам, многонациональный состав населения означал, что для всего королевства не существовало центральной, стандартизированной правовой структуры. Бароны управляли подвластными им территориями в соответствии с местными обычаями, выступая в роли верховных арбитров добра и зла.

И только два фактора сдерживали их амбиции. Во-первых, проблема малонаселенности. Сельские районы Сицилии были охвачены войной с момента падения эмирата Кальбитов в X веке. Последовавшее за этим разрастание количества мелких княжеств усилило междоусобные распри и разбойничьи нападения до такой степени, что многие крестьяне просто бежали с острова. Прибытие нормандцев побудило многих других поступить так же, либо из страха перед репрессиями, либо из убеждения, что они, как мусульмане, обязаны не служить христианским господам[316]. Их бегство больше всего затронуло Валь-ди-Мазар, поскольку это была наиболее сильно арабизированная территория. Но это был также центр производства зерновых и место расположения большинства фьефов, созданных нормандцами-завоевателями. Бесчисленные деревни были заброшены, фермы опустели, а сельская рабочая сила истощилась. В целях безопасности большая часть оставшегося населения собиралась вместе, образуя более крупные, но обязательно более изолированные поселения. Мелкие фригольдеры постепенно исчезали поглощенные латифундиями. Другие переселялись в укрепленные города, находившиеся под контролем баронов, то есть в поселения, не входившие в королевский домен. В каталонский период эти места стали называться terre. Таким образом, экономическая необходимость сдерживала чрезмерные аппетиты баронов по отношению к своим местным подданным, поскольку вопиющие требования только усугубляли бегство людей из деревень. Усилия королей по привлечению поселенцев на Сицилию с континента, вплоть до XIII века, заслужили определенную благодарность баронов и помогли сгладить напряженные отношения с короной.

Во-вторых, королевский закон запрещал субинфеодацию (передачу части вассального держания новому вассалу) и отчуждение фьефов. Дворяне получали свои фьефы непосредственно от короля, без посредников, и не могли в дальнейшем делить землю на участки для раздачи собственным вассалам. Рожер учредил около 230 феодальных семей, привязав количество земли, пожалованной каждой из них, к количеству феодальных повинностей[317]. Как и нормандские короли в Англии, он распределял крупные пожалования по разным территориям, то есть вместо того, чтобы пожаловать крупный фьеф в Валь-ди-Ното, он выделял то же количество земли, но раздробленное на участки по всему острову. Таким образом, субинфеодация стала непрактичной, и даже самые могущественные бароны лишились стратегической базы, которую можно было использовать для сопротивление королевской власти. Владельцы нескольких фьефов, как правило, проживали в одном конкретном casalis, который быстро стал считаться их родовой резиденцией, а остальными участками управляли либо нанятые агенты, либо члены семьи.

Раздоры, ознаменовавшие конец Нормандской династии и довольно длительный период царствования Гогенштауфенов, уничтожили многие дворянские семьи. Анжуйцы и каталонцы заменили старых землевладельцев своими сторонниками. 90% феодальных семей, существовавших в XII веке, к 1296 году полностью исчезли. Соответственно, каждый новый король после коронации пользовался возможностью поставить на освободившиеся места своих сторонников. Но политика отказа от отчуждения фьефов оставалась незыблемой. Как выразился Фридрих II Гогенштауфен: "Этим эдиктом, который будет действовать вечно, мы запрещаем всем держателям фьефов нашего королевства — будь то графы, бароны, рыцари, любые другие лица или священнослужители — осмеливаться передавать любое имущество, за которое нашему двору причитаются ренты или услуги, любому другому лицу путем любого вида отчуждения, будь то при жизни или [после смерти] по их завещанию. Они не могут даже каким-либо образом изменять это имущество, в результате чего наш двор лишился бы причитающихся ему рент и услуг"[318]. Этот строгий запрет в сочетании с распространением королевских прав "на расстоянии выстрела из лука" на любой фьеф, простиравшийся до побережья, фактически изолировал внутреннее феодальное сообщество от остальной части королевства и подорвал его экономический потенциал.

Замкнутый как по замыслу, так и по природе, и отрезанный от торговых центров домена, внутренний мир сформировал отдельное общество, чья жизнь полностью зависела от сельского хозяйства. Пока спрос на продукты питания рос, это общество могло с легкостью обеспечивать себя всем необходимым. Внутренний и внешний спрос на сицилийскую пшеницу постоянно рос на протяжении XII и XIII веков, поскольку резкий рост населения Европы в то время вызвал потребность в увеличении производства продуктов питания. Особый сорт сицилийской твердозерновой пшеницы произрастал в изобилии и при правильном хранении сохранялся до трех лет, не портясь, что в Средневековье было важным фактором[319]. Но резкий демографический спад конца XIII и XIV веков (явление общеевропейского масштаба) неизбежно привел к снижению спроса на продовольствие. Падение доходов способствовало сокращению сельской рабочей силы и сделало практически невозможным поддержание землевладельцами стабильной экономической основы. На западе и юге острова от трудоемких культур, таких как сахар, хлопок (выращиваемый в основном на Мальте) и индиго, отказались в пользу выращивания пшеницы и только Валь-Демоне сохранил свое разнообразие продукции. Традиционно это была винодельческая и свиноводческая страна, со значительным процентом производства текстиля, лесозаготовок и добычи полезных ископаемых. Но и бароны Валь-Демоне испытали на себе последствия экономического спада. Для многих из них единственным выходом было обосноваться в городах королевского домена в качестве "городского рыцарства" и взять на себя исполнение полицейских функций в муниципалитетах, или же захватить у соседей более продуктивные сельскохозяйственные угодья и пастбища.

Сицилийская вечерня предоставила отличную возможность для тех, кто решил заняться разбоем. Движимые экономической необходимостью и застарелыми обидами между теми, кто выступал против анжуйцев, и теми, кто их поддерживал, дворяне ополчились друг на друга, иногда совершая набеги, а иногда, по сути, завоевывали и присваивали обширные сегменты сельского мира. Церковные владения, не имевшие защитников, стали излюбленной целью баронов-разбойников, также как и земли, принадлежавшие лично королю, в надежде (вполне обоснованной, учитывая обстоятельства), что каталонская династия обречена. Джованни Кьяромонте, например, захватил несколько принадлежавших епископу ферм близ Агридженто, Манфреди Ланча присвоил зерновые поля и мельницы близ Ното, Оберто ди Каммарана завладел фермами и виноградниками близ Монреале[320]. Коронация Федериго почти не остановила захват земель, а в некоторых случаях даже усугубила ситуацию. Энрико Россо, Гульельмо Монтакуто, Костантино ди Наро, Гульельмо ди Манискалько и многие другие подняли открытый бунт и фактически отделились от королевства, укрепив свои замки и захватив несколько принадлежавших короне[321]. Джованни Калларо захватил королевские владения в Виццини и Буккери, а его брат разграбил Ното, Бушеми, Палаццоло и Ферлу; Наполеоне Капуто и Вирджилио ди Скордиа разграбили земли, принадлежавшие короне, в окрестностях Катании[322]. Взбунтовались Энрико Джоени (владевший фьефом Мотта Камастра в Валь-Демоне), Джованни ди Маццарино (сеньор Маццарино, расположенного на полпути между Наро и Пьяццей) и Манфреди Малетта (владевший фьефами в Каммарате, Петтинео и Патерно)[323].