Чтение онлайн

Нарастающий кризис заставил Федериго сменить курс и коренным образом изменить как отношения между короной и ее вассалами, так и королевскую политику, регулирующую управление фьефами. Это был самый важный институциональный сдвиг в отношении сельской Сицилии со времен нормандского завоевания. Прежде всего, королю нужно было испоместить на землю больше людей. С некоторым трудом ему удалось подавить вспыхнувшие мятежи, что позволило избавиться от наиболее непокорных и заменить их своими верными сторонниками, как правило, теми дворянами, как сицилийцами, так и каталонцами, которые участвовали с ним в кампании в Калабрии, а также проявить снисхождение к другим, чья благодарность могла когда-нибудь пригодиться[324]. К счастью, достаточное количество военачальников в районах двух главных городов сохранили верность короне, иначе царствование Федериго могло бы так и не начаться. Среди этих дворян были семьи Аспелло, Баньоло, Бизино, Эбдемония, Марчизано, Мастранджело и Пипитоне владевшие фьефами в окрестностях Палермо и семьи Ансалоне, Мостаччи и Скордиа базировавшиеся вокруг Мессины. Важную поддержку королю оказали семья Пальмерио из Ликаты, клан Мари из Марсалы, семьи Гаваретта и Ланцалотто из Салеми, а также семьи Аббате и Мануэле из Трапани[325]. В день своей коронации Федериго испоместил более 300 новых дворян на внутренние земли острова и утвердил многих старых верноподданных во владении новыми фьефами. Другие получили более высокие почетные титулы[326]. Многие из этих наград, неизбежно, достались его каталонским сторонникам. Король никак не мог избежать их награждения, ведь они не только отважились противостоять анжуйцам и Папе, но и выступили вместе с ним в странной псевдовойне против самой Каталонии, и многие из них, соответственно, пострадали от конфискации Хайме их иберийских земель[327]. Однако недоверие местных к иностранцам-землевладельцам требовало сдержанности, и поэтому фьефы, пожалованные каталонцам, были выделены из королевского домена, а не из конфискованных или пустующих "сицилийских" земель[328].

Войны нанесли большой урон местному дворянскому сословию, поэтому многие из наиболее выдающихся оставшихся в живых сеньоров владели несколькими фьефами, некоторые из которых постепенно приобрели статус графств. Отчасти это было отголоском крупных нормандских фьефов (более консолидированных в Южной Италии, более разрозненных на Сицилии), но отчасти и новым явлением. Не все владельцы многочисленных фьефов стали графами. Например, семья Ланчиа в течение некоторого времени владела огромным количеством фьефов в Наро, Делии, Боргетто и Савоке на западе; в Кальтаниссетте, Ферле, Джарратане, Лимбакари, Осино, Лонгарино, Бонфали, Мутаксати, Скала, Пантано Галло и Такида в Валь-ди-Ното; и в Монжолино, Фикарре, Галати и Лонги в Валь-Демоне. Тем не менее, их семья не поучила графского титула. Графства возникли в результате образования комплексов связанных между собой фьефов, и те, кто владел ими, обладали юрисдикционными правами, значительно большими, чем те, которыми пользовались обычные бароны. В более поздние годы, когда королевская власть была практически парализована и вынуждена раздавать награды направо и налево, чтобы купить хотя бы месяц спокойствия, количество графских титулов и пожалований юрисдикции по уголовным и гражданским делам на землях фьефов резко возросло, но первоначально графств было всего четыре.

Двумя крупнейшими и наиболее влиятельными были графства Джерачи и Голисано, принадлежавшие семье Вентимилья, и графство Модика, принадлежавшее их соперникам из клана Кьяромонте. Менее важными были графства Гарсилиато, пожалованное в 1301 году Риккардо Пассането, и Мальта и Гоцо, перешедшие в 1298 году от Гульельмо ди Мальта к его жене Кларе, а затем к их дочери Лючине. Когда Люучина вышла замуж за сеньора Монкадо, графство стало единственным, контролируемым каталонцами[329]. Графство Гарсилиато состояло из группы фьефов в Валь-ди-Ното, простиравшихся на восток от Маццарино, через Палагонию в сторону Лентини. Хорошие сельскохозяйственные угодья графства приносили практически весь доход за счет зерновых. Графство Модика, напротив, было гораздо обширнее. В его состав входили города Шикли, Модика, Рагуза, Монтероссо и Комизо, а также все земли между ними в Валь-ди-Ното. Эта область, как и расположенный рядом апанаж королевы (camera reginale), была одним из самых быстрорастущих регионов королевства и излюбленным местом для поселения иммигрантов с запада острова. Кьяромонте занимались сельским хозяйством и торговлей, собирали ренту, держали мельницы и получали административные доходы от многочисленного населения, над которым они имели юрисдикцию. Они также приобрели влияние в Палермо, когда старое графство Какамо, расположенное к югу от Термини в Валь-ди-Мазара, перешло к ним по браку с наследницей угасшей семьей Префольо, в результате чего, королевским указом Какамо было включено в состав графства Модика[330]. И наконец, графство Джерачи в долине Демоне, центр владений семьи Вентимилья, походило на изолированное горное баронство. Расположенное высоко в горах Мадоние, оно состояло из родовых фьефов с укрепленными замками в Джерачи и Кастельбуоно. Из них графы контролировали местные города Петралия-Сопрана и Петралия-Соттана, Полицци, Голисано и Изнелло. Влияние семейства Вентимилья простиралось до оживленной гавани Чефалу, где оно вело активную торговлю зерном, вином, текстилем, шкурами и солониной.

Помимо изменения состава тех, кто владел землями, полученными от короны, Федериго также изменил условия, на которых эти земли находились в собственности. Большинство его коронационных клятв были такого же типа, как и большинство подобных прокламаций, то есть, по сути, они представляли собой подтверждение давно устоявшихся обычаев в сочетании с торжественным обещанием признавать и поддерживать установленные привилегии. Конечно, король не преминул осудить наиболее вопиющие злоупотребления баронов за последние несколько лет, такие как незаконное взимание с крестьян произвольно введенных налогов, платы за фураж, выпас скота, перевозку товаров на рынки[331], поборы с рыночных торговцев, заставлявшие их продавать только товары с ферм и полей магнатов[332] или кражи скота[333]. Но эти меры, какими бы важными они ни были, оказали гораздо меньшее влияние на землевладельцев, чем необычный королевский компромисс — закон Volentes.

Это закон заслуживает пристального внимания[334]. Его толкования разнятся, но его ключевое значение очевидно: феодальная монополия на землю, установленная и так ревностно сохранявшаяся с XII века, была отменена. Отныне фьефы могли быть отчуждены. "Поскольку Мы желаем, чтобы графы, бароны и дворяне [королевства], владеющие графствами, баронствами и фьефами от Нашей курии, могли извлекать из этих [земель] более значительную прибыль… и на время освобождаться от растущих расходов, не нарушая Наших королевских прав [установленных прежними законами, запрещающими отчуждение фьефов]… Мы постановляем, что любой граф, барон или дворянин, владеющий целым или частичным фьефом, может заложить, продать, подарить, обменять, отдать или завещать его или такую его часть, какую пожелает… любому лицу равного или большего социального положения (за исключением всех церковников и клириков) — и может делать это без особого разрешения или распоряжения королевского двора. Однако десятая часть продажной цены должна быть уплачена в наш фиск. Кроме того, Наше Королевское Величество сохраняет за собой право первыми купить этого фьефа, причем по оговоренной цене".

Последующие пункты закона утверждали необходимость для нового владельца фьефа приносить вассальную присягу короне, нести обычные феодальные повинности за владение землей и признавать все существующие на нее королевские права[335]. Освобождая таким образом фьефы, король признавал не только свою зависимость от доброй воли вассалов, которых он испомещал или вновь утверждал на земле, но и тот нелегкий факт, что эта добрая воля будет недолгой, если не предоставить им средств для адаптации к изменившимся экономическим условиям, как это делали городские коммуны в рамках своих ярмарок и налоговых привилегий.

Королевские намерения были похвальны и, вероятно, несколько более ограничены, чем последовавший за этим драматический обмен землями[336]. Тот факт, что Федериго "на время" намеревался облегчить долговое бремя, говорит о том, что он, возможно, рассчитывал на временную меру, на одноразовое побуждение к инвестициям. Если это было так, то его надежды быстро развеялись. Двор понимал, что ему необходимо предпринять какие-то действия, чтобы оживить сельскохозяйственный сектор и предоставить землевладельцам более широкий доступ к рынкам сбыта, хотя бы для того, чтобы избежать зависти к городским ярмаркам и налоговым привилегиям. В целом такой подход казался оптимальным. Несмотря на то что в законе Volentes акцент делался на отчуждении целых фьефов, он, позволяя их разделение, открывал возможности для мелких покупок, аренды и бартерных сделок с фермами и виноградниками по всему королевству. Без этой уступки было бы невозможно осуществить обширное переселение землевладельцев в послевоенное врем, поскольку правительство вряд ли смогло бы заставить большинство баронов отказаться от захваченных ими земель, не предоставив им возможности возместить свои потери. Многие были рады освободить захваченные территории в обмен на возможность сосредоточить свои владения в одном регионе за счет покупок и обмена земель. Настойчивое требование правительства ограничить отчуждения лицам равного или более высокого статуса вскоре на практике ослабло перед лицом постоянной необходимости дополнительно испоместить кого-то на землю. В результате земли, которые номинально были феодальными, все чаще переходили в руки городской знати, зажиточных купцов и правительственных чиновников[337]. Таким образом, вопреки некоторым мнениям, закон следует рассматривать прежде всего как акт экономической стратегии, а не как социальную инженерию или политическое вознаграждение высокопоставленных и могущественных лиц[338].

Законе Volentes, безусловно, привел к новым инвестициям, на которые был рассчитан, и непосредственно способствовал концентрации заселения земель. Так, например, когда Франческо Вентимилья предложил Алафранко ди Сен-Базиле обменять его casalis в Петтинео, в Валь-Демоне, на свой собственный более крупный casalis в Баррафранке, в Валь-ди-Ното, поскольку Петтинео находился рядом с другими владениями Франческо в горах Мадоние. Обмен также был выгоден и Алафранко, поскольку дал ему еще одно земельное владение рядом с его собственным родовым фьефом за Лентини[339]. Возможность направлять средства в населенные районы делала сельское хозяйство более рентабельным и позволяла многим сеньорам доминировать на местных рынках. Разумеется, им по-прежнему требовалась рабочая сила на земле. Тенденция к формированию латифундий была уже хорошо заметна, и переселение на баронские земли лишь подстегнуло этот процесс. Оно создавало организованную, эффективную структуру, обеспечивало определенную степень социальной сплоченности и давало крестьянам определенную защиту в жестокие времена в виде укрепленных замков или домов. Это привлекало достаточно рабочих рук, чтобы поддерживать функционирование расширенных, хотя и изолированных фьефов. Так, например, Кьяромонте привлекли новых крестьян в Фавару и Монтекьяро в Валь-ди-Мазара и в Гульфи в Валь-ди-Ното, а Макальда Палицци успешно восстановил некогда разрушенный casalis в Чанчана, недалеко от Агридженто[340]. Некоторые casales и terre разрослись настолько, что превратились в небольшие города. Эту тенденцию иллюстрируют несколько мест, где население в течение XIV века увеличивалось, даже когда общая численность населения падала. В Валь-ди-Мазара население Фавары выросло с 1277 по 1374–1376 годы примерно со 100 до 250 человек; в Ракальмуто — со 100 до почти 700; в Джулиане — с 200 до 2.000; а в Чиминне — с 500 до 1.700. В Палаццоло (Валь-ди-Ното) население выросло со 100 до 1.000 человек, в Монтероссо — со 150 до 650, в Сортино — с 650 до 1.600, в Кальтаниссетте — с 750 до 3.300, а самой Модике (центре владений Кьяромонте) — с 1.500 до более чем 3.000. Наконец, в Валь-Демоне, в Петралии-Соттана население выросло с 250 человек до 1.500, в Петралии-Сопрана — с 300 до 1.500, в Троине — с 800 до 2.500, а в Сан-Филиппо д'Агиро — с 2.800 до 3.100. Такой рост происходил за счет обезлюдения окружающей местности и превращения в заброшенные руины некогда процветающих, хотя и довольно отдаленных деревень и ферм[341].

Сеньоры, будь то бароны, в первой половине царствования, или горожане и чиновники, во второй половине, арендовали отдельные фермы или поля, выделенные из некогда единого фьефа. Эти фермы, называемые massarie, занимали от 15 до 40 гектаров и обрабатывались арендаторами или наемными рабочими из деревень[342]. Большинство занималось производством зерновых. По меркам Северной Европы сельскохозяйственные технологии на Сицилии казались отсталыми, но на самом деле они хорошо подходили к местным условиям[343]. Каменистый рельеф восточной половины острова, где преобладают горы, и тяжелая почва западной половины (или, по крайней мере, ее пахотных участков) делали для пахоты медленно двигающихся волов предпочтительнее лошадей. Дикие травы острова также благоприятствовали разведению волов, которые лучше выживали на пастбищах, и значительно удешевляли их содержание. Лошадь, например, стоила в пять раз дороже вола и была менее вынослива в условиях сильной жары и засухи[344]. Кроме того, жара и засуха не способствовали более глубокой вспашке земли тяжелыми плугами, запряженными лошадьми, поскольку такая вспашка приводила лишь к иссушению и крошению верхнего слоя почвы. Поэтому лошадей, которых и так постоянно не хватало, берегли для личного пользования дворянами[345]. Зато мулов было много, они могли уверенно передвигаться по пересеченной местности и служили транспортом для большинства крестьян, доставлявших свой урожай на рынок.

Как и в крупных феодальных владениях на материке, massari (люди, работавшие в massarie) пользовались общими инструментами и упряжками для тяглового скота, получая выгоду не только от совместного труда, но и от экономии: возможности закупать семена и перевозить урожай в больших количествах. Это, в сочетании с относительно низкой рентой, которую взимали землевладельцы, делало сельское хозяйство прибыльным, несмотря на снижение общего спроса на продовольствие. "Непрерывное изобилие" десятилетия после заключения мира во многом было обусловлено этой схемой производства, а также наличием примитивной кредитной системы[346]. Кредиторы (часто, не всегда, сами землевладельцы) предоставляли фермеру-арендатору капитал в виде земли, тяглового скота, семян или инструментов в обмен на оговоренную долю урожая. В конце XIV — начале XV веков появился второй тип кредитования — contratto di meta, при котором купцы ссужали наличные деньги непосредственно massari и получали в ответ зерно по цене (meta), включавшей процентную прибыль, но при жизни Федериго он практически не играл никакой роли. Даже в прибыльные годы сохранялась угроза невозврата долга, что, учитывая также относительную изолированность ферм, делало вероятным то, что большинство кредиторов были хорошо известными заемщикам фигурами, местными авторитетами, которые "досконально знали состояние заемщика и (могли) легко добиться исполнения [своих] требований"[347]. Поэтому, хотя, вероятно, большинством кредиторов были самими землевладельцы, почти наверняка все они были сицилийцами, а не иностранцами, и, следовательно, конечное обнищание сельского населения нельзя отнести на счет иностранной долговой кабалы, так же как и на счет краха внешних рынков сбыта, поскольку, как мы видели ранее, внешняя торговля составляла всего 4 или 5% от общего объема торговли Сицилии.

Огромные пространства не обрабатываемой земли, образовавшиеся в результате сокращения численности населения, открывали возможности для более активного развития животноводства. Либо разведение крупного рогатого скота ради мяса, шкур и сыра, либо разведение овец ради шерсти. Относительно низкие эксплуатационные расходы (т. е. оплата труда) компенсировали высокие первоначальные затраты на создание стад, и поэтому для тех, кто был способен сделать первоначальные инвестиции в скот, возможность получить хорошие доходы, безусловно, существовала, особенно в первые два десятилетия века, когда люди имели больший доход и могли позволить себе дополнить свой рацион продуктами животноводства или приобрести большее количество шерсти и изделий из кожи. Можно выделить определенную региональную специализацию. В Валь-ди-Мазара преобладало разведение крупного рогатого скота, а в Валь-ди-Ното — овец. В Валь-Демоне поголовье скота делилось примерно поровну между крупным рогатым скотом и овцами, а также свиньями[348]. Эту закономерность объясняют географические и культурные различия регионов: запад острова, будучи наиболее сильно арабизированной провинцией, имел к свиноводству традиционное предубеждение, которое пережило изгнание мусульман в XIII веке. Кроме того, овцы требуют больше воды, чем крупный рогатый скот (не говоря уже о водных ресурсах, необходимых для обработки и выделки шерсти), поэтому Валь-ди-Ното и Валь-Демоне, с их большим количеством осадков и горными стоками, имели естественное преимущество перед западной половиной острова в производстве шерсти[349]. Прибыльность скотоводство, конечно, значительно уступала прибыли от производства зерновых, но количество изготовленного сыра, лишь одного из продуктов животноводства, говорит о масштабах структурных изменений, происходивших в сельском обществе. В период с 1290 по 1299 год, согласно нотариальным реестрам, Сицилия экспортировала на внешние рынки в общей сложности около 27.500 кг. (30 тонн) сыра, а в последующее десятилетие экспорт увеличился в пять раз, до 153.000 кг. (168 тонн)[350]. Распространенность мест с названиями, корни которых восходят к арабскому термину rahl, означающему стоянку скотовода или место отдыха пастуха, служит наглядным свидетельством растущей популярности животноводства. В Валь-ди-Мазара: Рахали (около Партинико), Рахалгидиди (один около Трапани, другой около Агридженто), Рахалмаймуни (около Кальтабеллотты). В Валь-ди-Ното: Рахалмедика (около Аволы) и Рахалмени (около Лентини). В Валь-Демоне: Рахальяли (близ Полицци) и Рахальбуто (близ Сан-Филиппо д'Агиро). Так же как и рост производства шерсти и шерстяных тканей, которые, из-за заметно низкого качества сицилийского продукта, так и не обогнали изготовление хлопчатобумажных тканей, но увеличили свое значение после 1302 года. Очевидно, что сельский сектор после заключения мира искал и находил новые способы извлекать выгоду.