Чтение онлайн

Каждое утро Гербертъ отправлялся въ Сити, чтобъ осматриваться. Я часто посщалъ его въ темной, пустой комнат, гд онъ сиживалъ одинъ въ сообществ чернильницы, конторки, стула и линейки. На сколько помню, я никогда не видалъ, чтобъ онъ тамъ что-нибудь длалъ, кром осматривался. Еслибъ мы вс такъ ревностно исполняли наши обязанности, какъ Гербертъ, то право могли бы жить въ идеальной республик добродтелей. Онъ не имлъ никакого занятія какъ въ извстныій часъ по полудни „сходить въ Лойду“, я полагаю это была церемонія представленія начальнику. Онъ ничего другаго не длалъ въ своемъ званіи конторщика у Лойда, разв только еще возвращался изъ конторы. Когда, онъ находился въ очень-серьёзномъ настроеніи духа, и чувствовалъ, что ему необходимо открыть себ какое-нибудь поприще, онъ отправлялся на биржу во время сходки тамъ всхъ капиталистовъ, и прохаживался важно между ними, съ видомъ прізжаго. Приходя домой посл такого посщенія биржи, онъ всегда говаривалъ: „Я вижу, Гендель, что хорошая карьера не придетъ къ вамъ сама, надо идти къ ней навстрчу…. вотъ я и ходилъ“.

Еслибъ насъ не связывала теплая любовь, то право, я думаю, мы положительно каждое утро ненавидли бы другъ друга. Я не могъ видть нашихъ комнатъ въ эти минуты раскаянія, а грумъ мой становился мн совершенно противнымъ. Онъ казался мн въ это время боле дороже, чмъ во вс остальныя сутки безполезнымъ предметомъ роскоши. Чмъ боле мы длали долговъ, тмъ горьче становился намъ утренній кофе. Однажды, когда во время его принесли мн письмо, грозившее судебнымъ искомъ, я до того разгорячился, что схватилъ за шиворотъ грума за его замчаніе о необходимости вести намъ счеты, и такъ тряхнулъ его, что онъ очутился на воздух,

Иногда я говаривалъ Герберту, какъ будто что новое:

— Милый Гербертъ, наши дла очень-плохи.

— Милый Гендель, обыкновенно отвчалъ онъ:- я только что хотлъ тоже сказать, вотъ странное совпаденіе.

— Ну такъ, Гербертъ, замчалъ я: — разсмотримъ наши дла.

Мы всегда чувствовали какое-то удовольствіе ршиться на такое занятіе. Я полагалъ, что это было дло, что это значило мужественно встрчать опасность. Я увренъ, что Гербертъ раздлялъ мое мнніе.

Тогда, мы приказывали въ обду какое-нибудь особенное кушанье и вино, чтобъ подкрпиться на такое важное занятіе. Посл обда мы притаскивали кучу перьевъ, бумаги и порядочное количество чернилъ. Одно зрлище изобилія этихъ припасовъ было очень-утшительно.

Потомъ я обыкновенно бралъ листокъ бумаги и надписывалъ наверху очень-аккуратно заголовокъ: „Счетъ долговъ Пипа“ и прибавлялъ „гостинница Барнарда“ и число. Гербертъ такъ же бралъ листокъ бумаги и съ тми же формальностями ставилъ заголовокъ: „Счетъ долговъ Герберта“.

Каждый изъ насъ тогда обращался къ кучк записокъ и бумажекъ, долго валявшихся, и въ ящикахъ, и карманахъ, и за зеркалами; многіе изъ нихъ были изгажены, и даже частью сожжены отъ употребленія ихъ на засвчиваніе свчей. Скрипъ нашихъ перьевъ имлъ очень-успокоительное дйствіе, такъ что я не могъ понять разницы между этимъ назидательнымъ занятіемъ и дйствительною уплатою долга, Но своему добродтельному характеру эти оба дла казались мн равносильны. Когда мы нсколько времени прилежно занимались, я прерывалъ молчаніе, спрашивая Герберта, какъ идетъ его дло? Гербертъ, почесывая голову, обыкновенно отвчалъ: „цифры-то ростутъ, Гендель, честное слово, ростутъ“.

— Не унывай, Гербертъ, отвчалъ я, усердно водя перомъ: — Разбери хорошенько свои дла. Смотри прямо въ глаза опасности!..

— Я бы радъ, но цифры сами очень-сердито смотрятъ на меня.

Но моя ршительность имла свое вліяніе, и Гербертъ опять принимался за работу. Черезъ нсколько времени, онъ снова бросать дло, отговариваясь, что у него не достаетъ счета Кобба, Лобба, Нобба, или тамъ кого другаго.

— Такъ поставь круглымъ числомъ, Гербертъ.

— Какой ты молодецъ на выдумки! отвчалъ мой другъ въ восхищеніи:- дйствительно, у тебя великолпныя способности къ дламъ.

Я былъ того же мннія. Въ подобныхъ обстоятельствахъ я считалъ себя дловымъ человкомъ — дятельнымъ, ршительнымъ, хладнокровнымъ. Когда я вс свои долги списывалъ съ отдльныхъ бумажекъ на общій листъ, я сравнивалъ ихъ и отмчалъ черточкой: при каждой черточк мною овладвало какое-то великолпное чувство довольства самимъ собою. Когда уже мн не оставалось боле ничего отмчать, я свертывалъ въ одинаковую форму вс записки и счеты, надписывалъ на задней сторон ихъ содержаніе, и связывалъ, въ симметрическія пачки. Потомъ тоже длалъ и для Герберта, который скромно замчалъ, что онъ не имлъ моего административнаго генія. Покончивъ это занятіе, я чувствовалъ, что устроилъ и его дла.

Мои способности къ дламъ выразились еще въ другой важной мр, которую я называлъ „оставлять поле“. Напримръ: положимъ, долги Герберта составляли сто шестьдесятъ четыре фунта и четыре съ половиною пенса, тогда я говорилъ: „оставь поле и пиши круглымъ числомъ двсти фунтовъ!“ Или, положимъ, мои долги были въ четверо боле его долговъ, а оставлялъ поле и ставилъ круглымъ числомъ семьсотъ фунтовъ. Я очень, уважалъ разумность этого поля, но долженъ теперь признаться, что это было очень-разорительное самообольщеніе. Мы всегда длали новое долги и наполняли оставленное поле и часто даже, полагаясь на чувство свободы и состоятельности, перебирали и начинали другое поле.

Но, посл такой ревизіи нашихъ длъ нами овладвало чудное спокойствіе, и я убждался все боле-и-боле въ моихъ рдкихъ способностяхъ. Довольный своими трудами, методою и комплиментами Герберта, я долго съ удовольствіемъ сиживалъ между моими и Гербертовыми пачьками счетовъ. Въ эти минуты я скоре чувствовалъ себя цлымъ банкомъ, нежели частнымъ лицомъ.

Во время этихъ важныхъ занятій мы обыкновенно запирали двери, чтобъ насъ не безпокоили. Однажды, только что я началъ ощущать успокоительное дйствіе „поля“, какъ вдругъ, какое-то письмо упало къ вамъ въ комнату чрезъ отверзтіе въ двери. „Это письмо теб, Гендель,“ сказалъ Гербертъ, вставая и передавая мн его, „надюсь, ничего не случилось худаго“ прибавилъ онъ, указывая на черную кайму и печать.

Письмо было подписано „Тряббъ и Комп.“ и заключало въ себ слдующія извстія: во-первыхъ, что я былъ „почтеннйшій сэръ“, а вовторыхъ, что мистрисъ Гаржери скончалась въ прошедшій понедльникъ, вечеромъ въ 6 часовъ и 20 минутъ, а похороны ея назначены въ будущій понедльникъ въ три часа по полудни.

Въ первый разъ на моемъ жизненномъ пути разверзалась могила, и страшною, зіяющею бездною показалась она мн. Образъ моей сестры, въ знакомомъ покойномъ кресл, у кухоннаго очага, преслдовалъ меня день и ночь. Мысль, что ея не было на обычномъ мст, казалась мн совершенною невозможностью; въ послднее время, я рдко вспоминалъ о ней, а теперь она не выходила у меня изъ головы: на улиц мн казалось, что она непремнно должна идти за мною, дома — что она вотъ сейчасъ постучится въ дверь. Даже мои комнаты, съ которыми никогда не были связаны воспоминанія о ней, напоминали ея смерть. Мн все мерещился ея голосъ, ея лицо, какъ-будто я привыкъ ее здсь видть.

Я не могъ очень любить свою сестру, но смерть даже недорогаго сердцу человка въ-состояніи поразить насъ. Подъ вліяніемъ этого чувства (за неимніемъ боле-нжнаго), мною овладло страшное негодованіе къ тому неизвстному лицу, которое причинило моей сестр столько страданій, и имй я достаточныя улики противъ Орлика или кого другаго, я былъ бы въ-состояніи преслдовать его до послдней крайности.

Написавъ Джо письмо, въ которомъ я утшалъ его и общалъ непремнно пріхать на похороны, я провелъ эти нсколько дней, остававшіеся до отъзда, въ томъ странномъ настроеніи, которое только-что описалъ. Я выхалъ рано утромъ и пріхалъ къ «Синему Вепрю» какъ-разъ во-время, чтобъ поспть пшкомъ въ кузницу.

Погода стояла прекрасная, лтняя, и эта прогулка живо напомнила мн то время, когда я былъ маленькое, беззащитное существо, и рука сестры моей тяготла надо мною; но вс непріятныя воспоминанія какъ-то сглаживались, все смягчалось, все даже до хлопушки. Теперь и запахъ разцвтшихъ бобовъ и клевера, казалось, шепталъ мн, что прійдетъ день, когда я пожелаю, чтобъ другіе, подъ успокоительнымъ вліяніемъ прекраснаго солнечнаго дня, смягчались при мысли обо мн.

Достигнувъ дома, я тотчасъ увидлъ, что мистеръ Тряббъ и Комп, уже овладли имъ. Дв крайне-нелпыя личности съ большими булавами, обвитыми крепомъ — точно будто эти орудія могли кого утшить — были поставлены по обимъ сторонамъ двери. Въ одномъ изъ нихъ я узналъ почтальйона, выгнаннаго отъ Синяго Вепря за то, что онъ съ пьяна вывалилъ только-что обвнчавшуюся чету. Ребятишки со всей деревни и множество женщинъ столпились передъ домомъ, восхищаясь торжественнымъ зрлищемъ этихъ траурныхъ привратниковъ и запертыхъ ставень. Когда я подошелъ къ двери, одинъ изъ привратниковъ (бывшій почтальйонъ) постучалъ въ дверь, вроятно, полагая, что я такъ истомленъ грустью, что не въ-состояніи самъ этого сдлать.