Чтение онлайн

Дло было такъ ловко ведено, что Гербертъ и неподозрвалъ моего участія въ немъ. Никогда не забуду я его сіяющаго лица, когда однажды вечеромъ онъ пришелъ ко мн съ новостью, что встртился съ какимъ-то Кларрикеромъ (такъ звали молодаго купца), который очень полюбилъ его; этого-то случая, по его мннію, онъ такъ долго и дожидался. Съ каждымъ днемъ, надежды его все боле-и-боле осуществлялись, и онъ, вроятно, замчалъ, что я, вмст съ тмъ становился дружественне-и-дружественне, потому-что я едва могъ сдерживать слезы восторга и торжества, при вид его счастья.

Наконецъ, когда дло было покончено, когда онъ поступилъ на контору Кларрикера и посл того цлый вечеръ проболталъ со мною о своихъ планахъ въ будущемъ, я дйствительно, идучи спать, не могъ удержаться отъ слезъ, при мысли, что наконецъ-то мои надежды принесли пользу хоть кому-нибудь.

Теперь приближается происшествіе, измнившее весь ходъ моей жизни. Но прежде, чмъ я скажу о немъ и роковомъ вліяніи его на ною жизнь, я посвящу одну главу Эстелл. Мн, кажется, одной главы не лишне для предмета, такъ долго занимавшаго вс мои мысли.

Если когда-нибудь, посл моей смерти, старый домъ въ Ричмонд будетъ посщаемъ призракомъ, то, вроятно, моимъ. Боже мой! столько дней, сколько ночей и моя душа блуждала въ томъ дом, гд жила Эстелла! Гд бы ни находилось мое гршное тло, душа моя всегда витала около ричмондскаго дома.

Мистрисъ Брэндли, у которой жила Эстелла, была вдова, и имла одну дочь, нсколькими годами старше Эстеллы. Мать была очень-моложава на взглядъ, дочь же, напротивъ, очень старообразна; цвтъ лица у матери поражалъ своею свжестью, лицо дочери — желтизною; мать думала только объ удовольствіяхъ, дочь — о богословіи. Он были, что называется, въ хорошемъ положеніи, много вызжали въ свтъ и много принимали гостей. Он не были связаны никакими дружескими узами, но жили съ нею мирно, ибо были нужны ей, а она имъ.

Мистрисъ Брэндли когда-то, прежде добровольнаго заточенія миссъ Гавишамъ, находилась съ нею въ тсной дружб.

Въ дом мистрисъ Брэндли и вн его я выстрадалъ всевозможныя муки, которыя только могла мн причинить Эстелла. Характеръ нашихъ отношеній, ставившій меня на фамильярную съ нею ногу, въ то же время ни чуть не увеличивая ея расположенія ко мн, приводилъ меня въ смущеніе. Она мною играла, чтобъ дразнить своихъ поклонниковъ, и самая наша фамильярность давала ей поводъ постоянно смотрть слегка на мое обожаніе. Еслибъ я былъ ея лакеемъ, бднымъ родственникомъ, или даже меньшимъ братомъ ея жениха, то и тогда, мн кажется, я не былъ бы дальше, чмъ теперь, отъ осуществленія моихъ пламенныхъ надеждъ. Самое преимущество называть ее Эстеллою и, въ свою очередь, слышать, какъ она меня называла Пипомъ, при теперешнихъ обстоятельствахъ, только усугубляло мои муки. Это преимущество, сводившее съ ума другихъ ея поклонниковъ, увы, и меня самаго едва не свело съ ума.

Поклонниковъ у ней было безъ конца. Нтъ сомннія, что ревность длала въ моихъ глазахъ ея поклонникомъ всякаго, кто только подходилъ къ ней, но и безъ того ихъ было довольно. Я часто видалъ ее въ Ричмонд, часто слыхалъ о ней въ город, часто каталъ ее и мистрисъ Брэндли въ лодк. Я всюду слдовалъ за нею и на пикники, и въ театры, и въ концерты, и на балы. И вс эти удовольствія только отравляли мою жизнь. Я не провелъ и часа счастливо въ ея обществ, и все же круглые сутки, вс двадцать четыре часа, я занятъ былъ одною мыслью о неизмримомъ счастіи владть ею до гробовой доски.

Во все это время — а продолжалось оно, какъ мн тогда казалось, очень долго — Эстелла своимъ обращеніемъ давала мн понять, что наши отношенія были обязательныя, а не добровольныя. Иногда, однако, выдавались минуты, когда она какъ будто себя останавливала, перемняла тонъ и, казалось, сожалла о мн.

— Пипъ, Пипъ, сказала она мн, въ одну изъ такихъ минутъ, когда мы сидли съ ней наедин у окошка въ Ричмонд: — не-уже-ли вы никогда не поймете и не остережетесь?

— Чего?

— Меня.

— Вы хотите сказать Эстелла, когда я стану остерегаться вашей красоты.

— Я хочу сказать? Если вы не понимаете, что я хочу сказать, то вы просто слпы.

Я бы долженъ былъ отвтить, что любовь всегда считаютъ слпою, но удержался. Я всегда былъ очень сдержанъ, подъ вліяніемъ мысли, что, съ моей стороны, было бы неблагодарно преслдовать Эстеллу любезностями, такъ-какъ она знала, что не иметъ свободнаго выбора, а должна слпо повиноваться миссъ Гавишамъ. Я всегда боялся, что это сознаніе возставляло противъ меня ея гордость, и длала меня причиною ея внутренней борьбы.

— Во всякомъ случа, сказалъ я: — сегодня мн нечего остерегаться, вы сами на этотъ разъ просили меня пріхать.

— Правда, отвчала она, съ холодной, небрежной улыбкой, которая невольно всегда обдавала меня морозомъ.

Посмотрвъ въ окно (были сумерки), она чрезъ нсколько минутъ продолжала:

— Миссъ Гавишамъ желаетъ меня видть въ Сатисъ-Гаус. Вы повезете меня туда на денёкъ и привезете назадъ, то-есть, конечно, если вы желаете. Она не хотла бы, чтобъ я здила одна, а горничной моей она не приметъ, боясь, чтобъ та ее не заговорила. Согласны вы?

— Можете ли вы сомнваться въ этомъ, Эстелла!

— Такъ, значитъ, вы согласны? Если вамъ все-равно, то, пожалуйста, подемте посл завтра. Вс издержки за дорогу вы заплатите изъ моего кошелька. Вы слышите условіе?

— Я долженъ повиноваться, отвчалъ я.

Дальнйшихъ подробностей о поздк мн не сообщили, впрочемъ, и въ послдующіе разы меня точно также кратко увдомляли о дн отправленія. Миссъ Гавишамъ никогда ко мн не писала, не видывалъ я даже ея почерка. Черезъ день мы отправились въ путь и нашли ее въ той же комнат, гд я нкогда увидалъ ее впервые. Не стоитъ прибавлять, что въ Сатисъ-Гаус не произошло никавой перемны; все было по старому.

Миссъ Гавишамъ, казалось, любила Эстеллу еще страшне, чмъ прежде. Дйствительно, было что-то страшное въ ея пламенныхъ взглядахъ и поцалуяхъ. Она съ жадностью смотрла на красоту Эстеллы, жадно слушала каждое ея слово, слдила за каждымъ ея движеніемъ. Судорожно шевеля своими исхудалыми, дрожащими пальцами, она пожирала очами чудное созданіе, ею взрощенное.

Взглядъ ея иногда отъ Эстеллы переходилъ на меня и, казалось, хотлъ проникнуть въ самую глубину моего сердца и ощупать его раны.

— Какъ она съ тобою обходится, Пипъ, какъ она съ тобою обходится, спрашивала она, съ живостью, даже въ присутствіи Эстеллы.

Но всего страшне была она вечеромъ, при свт мерцавшаго огня, когда обнявъ Эстеллу и крпко стиснувъ ея руку, она хитро вывдывала у нея вс имена и положенія людей, очарованныхъ ею. И перебирая этотъ длинный списокъ съ раздражительностью уязвленной и страждущей души, она спокойно сидла, опираясь подбородкомъ на свободную руку, лежавшую на костыл; глаза ея глядли на меня съ неестественнымъ призрачнымъ выраженіемъ. Я во всемъ ясно видлъ, какъ не горько мн было сознавать свое униженіе, что Эстелла была ничто иное, какъ орудіе, которымъ миссъ Гавишамъ мстила всмъ мужчинамъ. Я сознавалъ, что она не будетъ моею, прежде чмъ хоть отчасти исполнитъ свое назначеніе. Я понялъ и причину, зачмъ мн ее напередъ предназначали. Посылая ее побждать и терзать сердца, миссъ Гавишамъ посылала ее съ злобною увренностью, что ея сердце было вн опасности, что вс, кто отваживались на столь-опасную игру, не могли не проиграть. Я понялъ, что я самъ мучусь, отъ излишней хитрости этихъ плановъ, хотя призъ и назначенъ мн напередъ. Я понялъ теперь, зачмъ меня такъ долго терзали, откладывая раскрытіе тайны, и зачмъ мой рпекунъ еще такъ недавно не хотлъ сознаться, что знаетъ что-нибудь объ этихъ планахъ. Однимъ словомъ, я во всемъ видлъ миссъ Гавишамъ, какъ и прежде, и всегда имлъ ее передъ глазами. Я видлъ на всемъ тнь этого мрачнаго, роковаго дома, скрывавшаго ее отъ солнечнаго свта.