Чтение онлайн

Замок в двери лязгает. Медленно, тягуче. Тот, кто стоит там, не торопится. Он дает мне время осознать мою беспомощность.

Металл снаружи гремит коротко и грубо. Ключ? Цепь? Замок? У меня ватные колени. Я поспешно спускаюсь вниз, стараясь не греметь каблуками, и в последнем рывке хватаю из ящика первую попавшуюся грушу — хоть чем-то занять руки, хоть как-то выглядеть нормально.

Дверь распахивается.

Я вгрызаюсь в грушу, будто именно этим и была занята все это время. Сок брызжет на губы, ледяной, сладкий, совершенно неуместный. Я не успеваю прожевать кусок, когда на стене щелкает выключатель и под потолком загорается голая лампочка.

На пороге стоит тот самый суровый дядька, который только что отчитывал Егора.

При электрическом свете он выглядит еще внушительнее. Лицо мясистое, усталое, нос с горбинкой, глаза маленькие, внимательные и неприятно живые. Он окидывает меня взглядом сверху вниз и на секунду выражение у него становится таким, будто он изо всех сил старается не сказать что-нибудь ехидное.

Потом откашливается, будто поперхнулся то ли смехом, то ли комментарием.

— Вижу, не скучала, — наконец выдыхает он.

Я молчу, продолжая сжимать несчастную грушу, как последний шанс на спасение, и давлюсь большим ледяным куском.

Он протягивает мне сложенный вдвое листок.

— От Егора.

Пальцы у меня не сразу слушаются. С усилием заставляю себя положить фрукт и беру записку. Разворачиваю.

Всего несколько слов, быстрый, резкий почерк:

“Не спорь с Николаем. Делай, что скажет. Я скоро вернусь.”

Подписи нет. И не нужна.

Бумага под моими пальцами кажется еще теплой от его рук, но слова падают внутри меня, как глыбы. “Скоро” может означать что угодно — от пары часов до вечности.

Я поднимаю глаза на Николая. Он стоит, заполнив собой дверной проем, и у меня почему-то мелькает жуткая мысль: Егор не просто оставил меня под присмотром. Он сдал меня под расписку человеку, рядом с которым страшно даже дышать.

— Ну что, красавица, — он кивает на выход. — Марш в дом.

В нерешительности переступаю на месте и оглядываюсь, будто позади меня есть что-то спасительное.

— Не заставляй меня тащить тебя силой. Я сегодня и так устал. Сказано же в записке: делай, что велят. Вот и делай, — он недобро усмехается и добавляет. — Не бойсь, на цепь не посажу. Пока.

40 Анастасия. Без выбора

Я бы с удовольствием осталась на месте из чистого упрямства. Но записка в руке жжет сильнее любого приказа.

Николай выходит из сарая, и я плетусь за ним, стараясь держать спину прямо, хотя в этих берцах, наверное, больше похожа на цаплю, чем на человека. Они хлябают на ногах, цепляются за каждую неровность. И я почти благодарна Николаю за то, что он не оглядывается. Его взгляда в сарае мне хватило.

Я ведь даже не представляю, как выгляжу после этой ночи.

В доме нас встречает тепло. Настоящее, обволакивающее, тяжелое, от которого сразу начинает ломить щеки и лоб. Мы проходим через веранду и темный коридор, пахнущий добротным деревом, дымом и чем-то старым, исконным, деревенским. Николай открывает дверь в небольшую комнату и указывает на кровать.

На покрывале уже лежат аккуратной стопкой полотенца, длинное темное платье и шерстяная шаль. Рядом — меховые тапочки. Полотенца пахнут цветочной свежестью и чем-то неуловимо сладким, женским, что на целую вечность исчезло из моей жизни.

— Это вещи моей жены, — произносит он и будто прочищает горло. — Покойной. Должно подойти. Ванная там.

Я прослеживаю его жест и машинально провожу пальцами по мягкой шерсти. В комнате все устроено с такой бережностью, что становится неловко дышать.

— Спасибо, — пытаюсь улыбнуться и одновременно сгораю со стыда.

Он коротко отмахивается, как будто благодарность его не интересует.

— Согреешься, приведешь себя в порядок. Потом поговорим.

Хочу спросить, о чем именно. Имею право. Но сдерживаюсь. Что-то в его лице подсказывает: сейчас он все равно ничего не скажет. А если и скажет, мне это не понравится.

— Давно хотел посмотреть, — задерживается он в дверях, — ради кого Егор так бездарно рискует головой.

Дверь за ним закрывается.

Я еще секунду стою неподвижно, чувствуя, как кровь гулко стучит в висках. Слова Николая вибрируют в воздухе, как звук камертона.

Я смотрю на свои грязные руки, на содранные костяшки — память о сапфире, который я только что затолкала в старое седло. Если бы этот старик знал, что Егор рискует не только из-за меня, но и из-за того, что спрятано в десяти метрах отсюда в сарае...

Последняя фраза Николая одновременно обжигает и пугает. Кто он такой для Егора? Не отец же. Но перед ним Егор держится так, будто этот человек вправе решать его судьбу. Я слишком хорошо знаю такую выучку.

Сама стояла по струнке перед Сергеем, не смея шелохнуться и опустить подбородок. Кажется, я начинаю понимать.

Захожу в ванную и закрываю дверь на щеколду. Пальцы мелко дрожат, когда я включаю воду.

Тут уютно и чисто. Светлая плитка, простое зеркало, раковина, душ с потрескавшейся лейкой. Я поднимаю глаза на свое отражение — и меня пробирает настоящий шок.

Размазанная тушь под глазами похожа на боевой грим, на щеке — полоса сажи, губы искусаны. Николай прав: ради такой рисковать головой — чистое безумие.

Господи.

На меня смотрит женщина, которую я бы сама на улице постаралась обойти стороной. Волосы спутаны в серое от пыли гнездо. Мое скандальное платье, самое дорогое, что когда-либо создавала Лола — чистая катастрофа. Я выгляжу не как светская львица и не как женщина, которую недавно целовали так, что подкашивались ноги, а как женщина, которую ночь пережевала и выплюнула.

Меня мутит. Я отворачиваюсь и почти срываю с себя грязную одежду.

Горячая вода сначала обжигает, потом начинает возвращать меня в тело. Я остервенело смываю грязь, тру до красноты. Содранные костяшки, ссадины и раны ощущаются остро, как прививка против иллюзий. Сегодняшняя ночь стекает с меня темными струйками. Мне не нужно снова видеть свое отражение, чтобы понимать: от моей привычной оболочки почти ничего не осталось. Такое нельзя показывать никому.

Сергей всегда говорил, что женщина его круга должна выглядеть так, словно ее только что достали из футляра. Любая царапина на мне раздражала его почти как личное оскорбление.