Чтение онлайн

Он курит, говорит рублеными фразами, а временами вдруг повышает голос так, что даже сквозь двойное стекло до меня долетают обрывки угроз.

Слов не разобрать. Но и без них ясно, что разговор мерзкий.

Мужчина несколько раз резко выбрасывает руку в сторону, будто отсекает возражения заранее. Один раз так сильно хлопает ладонью по столу, что Егор чуть заметно вскидывает голову. И всё. Ни единого жеста в ответ. Ни одной вспышки. Ни попытки встать. Он сидит, как замороженный. Как человек, который принял удар и не имеет права даже дернуться.

Я не знаю, что меня поражает сильнее: чужой крик или его неподвижность.

Никогда не видела его таким. Со мной он опасен. С этим человеком — умерший вулкан.

Он всегда был тем, от кого ждешь давления. Пространство под него подстраивалось само, люди инстинктивно уступали дорогу, а мне приходилось напоминать себе, что я тоже не из пугливых. Сейчас же он сидит перед этим мужчиной так, словно тот вправе решать его судьбу.

Значит, никакой он не сам себе князь. У него тоже есть хозяин.

Это открытие почему-то больнее, чем должно быть.

Но вместе с этой болью приходит другое: я вижу его предел. Он сидит так, будто любой лишний жест сейчас ударит не по нему одному. И от этой мысли мне становится нехорошо.

От этого осознания внутри всё сжимается. Похоже, я — та самая гиря на его ногах, которая мешает ему встать и ответить.

Мужчина вдруг поднимает голову и смотрит в мою сторону. Я шарахаюсь от окна так резко, что задеваю бедром верстак. Где-то наверху сердито шуршит крыльями Луша. Я замираю, прижав ладонь к груди.

Секунда. Другая.

Потом снова осторожно выглядываю.

Нет, не сюда. Просто в темноту двора. Или мне показалось. Или он прекрасно знает, что я торчу за стеклом, и ему совершенно плевать.

На веранде продолжается тот же тяжелый немой спектакль. Мужчина закуривает новую сигарету, снова что-то говорит. Егор отвечает коротко. Тот пододвигает к нему лист бумаги. Сердце неприятно проваливается вниз. Егор берет ручку. Склоняется. Что-то пишет. Быстро, без колебаний. И возвращает бумагу обратно. Сложенную ровно пополам, край к краю. И в этом жесте столько окончательности, что у меня перехватывает дыхание. В фильмах так подписывают отречение.

Старик выпускает дым в сторону листа, будто ставит печать. Он выглядит удовлетворенным. А Егор... Егор просто смотрит в стол. Словно всё, что в нем было живого, только что перетекло на эту бумагу вместе с чернилами.

Это я понимаю и без звука.

Что это, черт возьми?! Объяснительная. Расписка. Отказ. Что угодно, только не хорошее.

Мне снова становится холодно. Так, что пальцы болят. Я сую руки в карманы куртки, и правая ладонь натыкается на твердую, холодную тяжесть.

Сапфир.

Я совсем забыла, что сунула его туда еще в коллекторе, на автомате, когда он отказался забрать свое наследство.

Теперь эта красота ощущается, как кусок льда. Я машинально сжимаю его в кулаке и смотрю на веранду.

Если решат меня обыскать, карманы проверят в первую очередь. Если меня отсюда выведут, я не донесу его и до крыльца. Если оставят здесь — тем более.

Нужно спрятать. Прямо сейчас.

Я торопливо обвожу сарай взглядом.

В ящиках с яблоками и грушами? Нет. Перекопают за две минуты.

В шкафу? Слишком очевидно.

За инструментами? Господи, да тут каждая щель кричит: “Посмотри сюда!”

В голове пульсирует одна мысль: они профи. Они простучат стены, прошьют пол щупами. Мне нужно место, которое не выглядит как тайник. Место, которое настолько на виду, что станет невидимым.

Снаружи на веранде мужчина встает. Егор тоже поднимается. Они что-то говорят друг другу уже стоя. Потом мужчина уходит в дом, а Егор спускается с крыльца и скрывается за углом.

У меня внутри включается тревожная сирена.

Сейчас или будет поздно.

Луша снова тяжело переступает где-то наверху. Я вскидываю голову и в полумраке различаю темный силуэт совы. Она топчется по какому-то массивному предмету, перекинутому через балку у стены.

Седло. Старое, потемневшее, истоптанное и исцарапанное птичьими когтями. Выглядит так, будто десятилетиями никому не было до него дела.

Я подбегаю к верстаку, залезаю на него, тут же ругаясь сквозь зубы. Берцы — будто два ведра, привязанные к ногам. Подошва скользит по гладкому дереву, носки цепляются, я едва не роняю с края коробку с гвоздями. Слава богу, успеваю подхватить.

Седло тяжеленное, неподатливое. Я тяну его за бок, пытаюсь снять, но оно только глухо скрипит ремнями. Не сдвинуть и на миллиметр. И времени нет.

Тогда я просто ощупываю его, как слепая. Кожа старая, твердая. Под пальцами пыль, трещины, шершавая засаленность. Луша недовольно хлопает крылом мне почти по голове, и я едва не вскрикиваю. За лукой, в самой глубине, вдруг нащупываю пустоту — небольшую полость между кожей и деревянной основой, узкую, но достаточно глубокую.

Отлично! То, что надо.

Я вытаскиваю сапфир из кармана. На ладони он кажется неприлично помпезным даже в этом сумраке. Слишком большой. Слишком заметный. Слишком красивый для всей той грязи, крови и лжи, которая к нему прилипла.

Снаружи раздаются тяжелые шаги.

Я вздрагиваю и едва не роняю камень.

Быстрее.

Пальцы скользят. Сапфир не лезет. Цепляется острым краем за кожу седла. Я давлю сильнее, чувствуя, как внутри поднимается паника. Он сопротивляется, будто не хочет тонуть во тьме.

Кто-то шаркает совсем близко. Уже у самого сарая.

Ну же. Я давлю сильнее, обдирая кожу на костяшках о жесткий кожаный край.

Внезапно этот большой кусок синего льда уходит в полость на полпальца, потом еще глубже. Я заталкиваю его почти ногтями. Втискиваю до конца, пока он не исчезает в темноте под лукой полностью. Тихий, сухой “клик” о дерево основы — и тишина.

Шаги останавливаются прямо за дверью.

Я замираю на верстаке, не дыша. В тишине слышно, как бешено колотится кровь в моих висках. Кажется, этот стук слышен даже снаружи. Спрыгнуть — значит выдать себя. Остаться — значит попасться на месте преступления.