Чтение онлайн

— О, боже! Тише... тише, — горячий шепот ударяется мне в закрытые глаза. — Слава Богу! Егор, тише. Это я. Я здесь.

Разлепляю веки и щурюсь.

Уже светло. Серый утренний свет вливается в мутное окошко прямо над головой, ложится на сено, на старый верстак, на пыльные ремни под потолком. Я лежу в том самом углу, где ночью спала Настя. Моя голова у нее на коленях, которые она подтянула высоко, и прижимает меня к себе и ногами, и руками. Под щекой тепло от ее живота, который вздрагивает в такт обрывистому дыханию. Она тревожно вглядывается в меня, выбившиеся из прически пряди щекотно касаются моего лица. Она бледная, осунулась, глаза огромные и такие красные, будто она выгорела изнутри.

И в ту секунду, когда она ловит мой осмысленный взгляд, ее буквально разрывает облегчением.

— Господи... — выдыхает она так, будто после долгого погружения выныривает из ледяной воды. — Господи, ты очнулся...

Мягкие, припухшие губы осыпают мое лицо быстрыми, горячими, беспорядочными поцелуями. Она шепчет что-то сбивчивое, живое, бессмысленное — слова не ловятся, только интонация. Я жив. Я открыл глаза. Этого для нее сейчас достаточно, чтобы перестать быть гордой, язвительной, осторожной.

Пытаюсь пошевелиться и сразу понимаю две вещи.

Первая: боль в левом плече никуда не делась, только теперь она глухая, густая, как будто под кожу залили расплавленный свинец и дали ему застыть. Бок тоже простреливает при малейшем усилии. В голове мерзкая ватная тяжесть после удара и, судя по привкусу крови во рту, прилетело мне не один раз.

Вторая: руки и ноги стянуты пластиковыми хомутами.

Запястья сведены так туго, что пальцы посинели и уже начали подмерзать. Щиколотки тоже перехвачены. Я пробую незаметно напрячь мышцы, проверить люфт. Его почти нет. Работали грамотно. Обездвижили мастерски.

Настя мгновенно замечает этот мой взгляд вниз.

— Они... — она сглатывает, силясь говорить ровно. — Нас сюда бросили еще ночью. Меня втолкнули первой. Тебя принесли без сознания. Они везде снаружи. Их слышно, когда приходят сменяться. Кажется, их трое. Один пару раз приходил, смотрел, как ты. Заглядывал под веки, светил фонариком...

Последнюю фразу она произносит с такой искренней, почти детской свирепостью, что я пытаюсь усмехнуться. Не получается.

— Сколько? — спрашиваю хрипло.

Голос звучит так, будто по нему прошлись наждаком.

— Что? Трое… или четверо?

— Сколько я был в отключке?

— Не знаю, — она снова склоняется ко мне, касается губами моего лба, будто проверяет температуру. — Уже давно рассвело. Я все думала, почему ты не приходишь в себя. Я... — голос срывается. — Я боялась, что они тебя добили.

Я смотрю на нее снизу вверх и почти физически чувствую, как сильно она вымотана. Под глазами синяки, губы обкусанные. Чумазая, но целая. Без новых видимых повреждений. Значит, пока ее действительно не трогали. Пока.

— Николай... — она шепчет это имя так, будто он — ядовитая мамба, которая может кинуться из любого угла. — Он обещал ликвидировать свидетелей. Сказал, что если ты... если ты не...

Она не договаривает. Вместо этого наклоняется и прижимается губами к моим глазам, как будто благодарит за то, что я вообще еще здесь.

Глупая.

И чертовски моя.

Я делаю вдох глубже, чем следовало бы, и боль тут же напоминает о себе. Сдерживаю кашель. Ладно. Позвоночник цел. Голова работает. Плечо, скорее всего, зверски ушиблено, но не выключено полностью. Руки связаны. Ноги тоже. Значит, сейчас не время дергаться. Сейчас — считать.

Сарай. Один вход. Маленькое окно. Охрана по периметру, но не внутри. Значит, приказ — держать, а не ломать. Если бы хотели убрать нас обоих быстро и тихо, уже убрали бы. Значит, ждут разговора. Фиксация рук спереди. Значит, я им еще нужен.

— У тебя руки свободны? — поднимаю глаза на Настю.

Она показывает мне ладони, сложенные, как в молитве. Между запястьями — такой же черный пластик, но затянут не до хруста, как у меня. Оставили зазор в пару сантиметров. Даже не знаю, стоит ли подозревать у бойцов джентльменские мотивы, или они просто понимают, что от нее вреда не больше, чем от комнатной птицы.

— Попробуй дотянуться до моего кармана... — начинаю я, но осекаюсь.

Петли на двери скрипят.

Настя вздрагивает. Затылком считываю, как мгновенно напрягаются ее бедра под моей головой, пальцы впиваются мне в ворот.

Дверь распахивается.

В проеме появляется тип в балаклаве. Среднего роста, плотный, в темной куртке без опознавательных знаков. Двигается без лишней суеты. В руках нож.

Он даже не смотрит на Настю. Подходит, приседает, режет стяжку на моих ногах одним точным движением. Потом берет меня за грудки и дергает вверх.

Плечо простреливает до челюсти, в глазах на секунду темнеет. Но я знаю, что лучше не заставлять этого товарища нервничать. Только поднимаюсь гораздо медленнее, чем хотелось бы.

Настя тут же цепляется за меня, подтягивается и встает.

— Я с тобой.

Тип в балаклаве толкает ее в живот. Движения аккуратные — есть приказ не вредить. Настя упрямо удерживается, ныряет ладонями под мою куртку и вцепляется в пояс. Стяжка на ногах не дает ей сделать шаг, поэтому она прыгает ко мне за спину.

Посыльный хмурится и делает шаг вперед, чтобы объяснить ей более доходчиво, но я блокирую его захват.

— Настя, — произношу я тихо, не глядя на нее. — Останься.

Она замирает.

Сопит то ли от злости, то ли от страха. А может, от того, что понимает, что придется подчиниться.

Я все-таки оборачиваюсь. Ее глаза — две черные ямы. Упрямства ей не занимать.

— Я вернусь, — говорю так, чтобы только она услышала.

Она не верит. И правильно делает. Но все равно кивает. Едва заметно.

Меня выводят.

Утро серое, но меня все равно слепит. Следы ночной возни красноречиво напоминают о не только о боли, но и о триумфе: она моя. Каждым волосом. С трудом удерживаюсь от ухмылки.

Возле сарая двое. Еще один на углу дома. Меня цепляет непривычное: ни у одного из бойцов не шипит рация. То, что они работают в режиме абсолютной тишины, говорит о двух вещах: либо операция автономная, и у них полный кард-бланш, либо центр управления операции — тут. Дальше, у калитки, кто-то курит. Балаклавы, темная форма, одинаковая посадка корпуса. На наших не похожи: работают иначе.