Чтение онлайн

И теперь, глядя на синяки, я чувствую себя вещью с дефектом, которую прячут подальше.

После слов Николая мне чудится, будто он примеряет меня к какой-то невидимой мере. Стою ли я той цены, которую за меня платят. А я стою здесь, “битая”, ободранная, и всё, что я могу — это надеть чужое платье, чтобы прикрыть свой позор.

Стою под душем дольше, чем нужно, просто потому, что не хочу выходить в тот разговор, который ждет за дверью. Не хочу слышать, что именно Николай знает про Егора. И про меня. Я не знаю, какую игру он ведет. Но если он думает, что я — просто еще одна “заготовка”, которую можно сломать об колено, как это делал Сергей, он ошибается. Я уже ломалась. И знаю, что после этого остаются опасно острые края.

Но вода не может прятать меня вечно.

Натягиваю платье. Простое, темно-синее, мягкое, чуть великовато в плечах, но в талии садится, почти как родное. Шаль обнимает плечи тяжело и ласково. В зеркало на меня смотрит уже не бродяжка, а почти приличная женщина. Уставшая. Бледная. Настороженная. И все же женщина.

Это почему-то унижает еще сильнее: отмыта не для себя самой, а для допроса. Как минимум.

Когда я выхожу на кухню, меня едва не сбивает с ног аромат яичницы с салом и луком. Запах такой простой и вкусный, что у меня мгновенно сводит желудок.

Николай стоит у плиты с закатанными рукавами и ловко орудует сковородой. На столе уже накрыто, чайник гудит и выпускает клубы пара. Он оборачивается на мои шаги, окидывает меня быстрым взглядом и будто отмечает про себя, что теперь со мной можно разговаривать.

— Садись, — он машет головой в сторону стола. — Завтракать будем.

В его голосе слышится деловая необходимость вместо радушия. Что ж. В конце концов, меня он не звал в гости. Скорее, я досадная необходимость.

Сажусь на край стула. Шаль сползает, я машинально поправляю ее, и тут до меня доходит, насколько абсурдно всё это выглядит со стороны: чужой дом, чужая кухня, платье умершей женщины, а хозяин жарит мне яичницу так буднично, будто я здесь не пленница, а человек, которого придется терпеть до вечера.

Чтобы скрыть смущение, плотнее кутаюсь в шаль. А она пахнет не мной. И даже не домом. Она пахнет женщиной, которую здесь помнят лучше, чем успели узнать меня.

Николай ставит передо мной тарелку. На ней яичница с перышками зеленого лука и петрушки. Такую же порцию водружает на свою сторону стола. Потом ставит кружку и только после этого наконец садится напротив.

Я жду.

Он тоже, похоже, ждет секунду, давая мне сделать хотя бы пару глотков. Очень предусмотрительно.

— Ешь, — он кивает на тарелку. — У нас мало времени. А на пустой желудок правда всегда звучит страшней, чем есть на самом деле.

Не знаю, что ответить, поэтому просто берусь за угощение.

— Давно хотел посмотреть, — повторяет он спокойно сказанное полчаса назад, дождавшись, когда я проглочу первый кусок, — ради кого Егор решил угробить карьеру. Никак не складывается. Риск — вижу. Последствия — вижу. А ради чего все это — нет.

Я замираю с вилкой в руке.

— Не ерзай. И не надо делать такое удивленное лицо, — он отправляет в рот кусок яичницы с такой невозмутимостью, будто мы обсуждаем погоду.

— Я… не понимаю.

— Это поправимо, — говорит он без малейшего сочувствия. — Только предупреждаю сразу: услышанное тебе не понравится.

Волны мурашек прокатываются по позвоночнику до макушки.

— Кто вы такой? — спрашиваю я. — И что вообще происходит?

— Имя мое ты знаешь. И этого достаточно для начала. А происходит то, что мой лучший боец влез туда, где за ошибки не увольняют, а хоронят. И было бы из-за кого.

Я смотрю на него в упор, уверенная, что ослышалась.

— Простите… вы о чем? Какой боец?!

— Егор Волгин.

Вилка звякает о тарелку.

— Но... Вы, верно, что-то путаете. Егор — очень богатый человек, один из самых влиятельных в городе. Известный меценат…

— Ты правда думала, что он зарабатывает выставками и благотворительными ужинами? — Николай издает короткий, лающий смешок, который больше похож на кашель. — Все его фонды, коллекции и меценатство — это ширма. Для публики.

Он отставляет пустую кружку и подается вперед. Теперь его лицо — в десяти сантиметрах от моего, его глаза сканируют малейшее движение. Мне хочется отмахнуться от него, как от жирной назойливой мухи.

— О чем вы говорите?

— О сапфире. О твоем покойном муже. О цепочке людей, которые слишком долго считали себя неприкасаемыми.

Я не двигаюсь. Даже моргать забываю.

— Это бред, — говорю наконец.

— Возможно, — равнодушно отвечает Николай. — Только улик хватит, чтобы людям ломали жизнь без права собрать ее обратно.

У меня пересыхает во рту.

— Вы хотите сказать… что Сергей…?

— Твой Сергей был куда сложнее, чем тебе хотелось верить. А после его смерти кое-что из его хвостов потянулось к тебе.

— Неправда. Егор…

— Егор — бывший лучший “чистильщик”, которого я знал. Хладнокровный, расчетливый. До вчерашнего дня. А теперь он в розыске, его счета заблокированы, и через два часа на него спустят всех собак ведомства.

Я чувствую, как проглоченный кусок встает комом в горле. Ароматная яичница вдруг кажется на вкус, как пепел.

— Я не просила его об этом, — мой голос звучит глухо.

— Конечно, не просила, — Николай криво усмехается, с осуждением глядя мне в глаза. — Такие, как ты, никогда не просят. Вы просто случаетесь. Как стихийное бедствие. После вас приходится долго разгребать. Но мне нужно понять одно: ты того стоишь? Или он просто купил себе билет в один конец за красивую пустышку?

Он берет кружку, делает глоток и смотрит на меня поверх ободка спокойно, почти скучающе. Как врач, который уже поставил диагноз и теперь просто ждет, когда пациент перестанет спорить.

А я вдруг с пугающей ясностью понимаю самое ужасное.

Если это правда — хотя бы наполовину, — Егор с самого начала знал, что будет. Но тогда кто я для него?!

Женщина, которую надо спасти? Случайная спутница в чужой игре? Объект? Связь? Ключ... След...

Инструмент.

Меня ведет судорогой от макушки до пят.

Значит, всё это время я грелась на груди у человека, который, возможно, с самого начала должен был меня сдать. Который просчитал мой каждый вздох, каждый поцелуй и каждую слезу как часть оперативной комбинации.

Я смотрю на Николая, и мой страх перед ним внезапно выцветает, сменяясь чем-то ледяным и очень прозрачным. Если я для них инструмент, они зря забыли, что инструмент тоже может ранить.

— Если я, как вы говорите, пустышка, то к чему это все? Зачем разыгрывать гостеприимство? Не проще было бы оставить меня в сарае под замком до прихода полиции? Или это такой своеобразный допрос?