Чтение онлайн

Его губы вжимаются в макушку, потом касаются виска.

— Всё хорошо, — шепчет он низко, прямо в волосы. — Я здесь.

— Ты… лгал… мне… — бормочу я сквозь слезы и всё равно продолжаю в него вцепляться, как ненормальная. — Ты чудовище… Как ты мог… кто ты вообще такой…

— Всё потом.

— Ничего не потом! — снова бью ладонью ему в грудь. — Николай мне всё рассказал! Ты… ты…

— Настя, перестань, — твердо приказывает он. — Сейчас не время.

— У тебя всегда не время!

Он берет меня за предплечья и почти насильно отодвигает на шаг. Лицо у него серое от усталости. Под глазами тени, на скуле свежая ссадина, волосы мокрые, в грязи. А взгляд — тот самый, рабочий, собранный, который меня одновременно бесит и вгоняет в страх.

— Быстро переодеваешься, — кивает на пакет. — Всё, что нужно, — там. Надо уходить.

— Да ты издеваешься? — у меня снова срывается голос. — Опять бежать?! Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? Кто ты? Что это всё значит? Я для тебя что — операция? Улика? Приманка?

— Настя.

— Забудь мое имя, пока не объяснишься!

Он закрывает глаза на секунду, будто считает до трех. Потом открывает и смотрит уже жестче.

— Переодевайся.

— Да пошёл ты…

Он разворачивается и уходит. В ванную.

Я, конечно, спешу за ним, не затыкаясь ни на секунду.

— Нет, ты мне сейчас объяснишь! Прямо сейчас! Ты всё это время водил меня за нос? Ты следил за мной эти двадцать лет? Ты использовал меня? Ты…

Он на ходу сбрасывает куртку, стаскивает толстовку с популярным логотипом, потом рубашку, и я обрываюсь на полуслове.

На левом плече у него чернеет огромная гематома, покрывающая лопатку и растекающаяся почти до талии. И по руке ниже локтя — та же беда. И на этом темном полотне жемчужно-серыми росчерками проступают старые шрамы, будто тьма не смогла прокрасить их, разливаясь. Кожа натянута, в ней ближе к краю угадываются багрово-синие разводы. Такое не получают, случайно стукнувшись о дверной косяк. Такое носят на себе сквозь дикую боль.

Я застываю.

И в ту же секунду вспоминаю, как в нас ударил осколок кирпича. А потом, как я висела на нем в коллекторе. Как он тащил меня на спине. Как подталкивал вверх, когда я застревала в скользком узком стоке. Как я цеплялась за него, как за стену, как за единственную опору в том аду. Как он подсаживал меня плечом. Этим самым плечом. А я всего лишь испугалась в тот момент.

Меня будто обливают ледяной водой изнутри. Все обвинения в одну секунду теряют форму. Остается только животный, почти унизительный порыв — подойти, прикоснуться, помочь, снять с него эту боль хоть чем-нибудь.

Он всё это время был травмирован. И ни словом не обмолвился, и не дал даже заподозрить хотя бы о дискомфорте.

Я делаю полшага вперед, раньше, чем успеваю себе запретить. Мне хочется дотронуться. Осторожно, кончиками пальцев, проверить, не горячая ли кожа, насколько воспалено место ушиба. Мне кажется, ему должно быть невыносимо даже стоять. Но я не знаю, имею ли право. После всего.

А он, кажется, вообще не замечает меня. С той же деловитостью стягивает с себя остальное.

Меня шокирует даже не нагота сама по себе. А полное отсутствие смущения. Просто тело, которое надо быстро отмыть, привести в рабочее состояние и снова заставить двигаться.

Вода шумит, ударяясь о плитку и о его плечи. Он опускает голову, подставляя под струи затылок. Проводит ладонями по лицу, по шее, по груди, коротко морщится, когда горячая струя попадает на гематому. Вот только этого одного движения достаточно, чтобы понять: нормальный человек лежал бы пластом.

Я стою, не двигаясь, и чувствую, как во мне одновременно поднимаются жар и стыд.

Да, я все еще смотрю. Будто глазами можно удержать его в живых.

На его спину, на дорожки воды по пояснице и ямочкам на ней, на то, как под кожей ходят мышцы, на это жесткое, сильное тело, которое только что снова вернулось ко мне из какого-то адского ада. И на то, как чудовищно неуместно это сейчас, посреди всей нашей катастрофы.

Он поднимает голову и ловит мой взгляд в зеркале.

— Настя.

Только имя. Спокойно. Без издевки. Одно имя — и у меня внутри почему-то становится тише. Что бесит почти так же сильно, как его ложь.

Я дергаюсь, будто меня поймали за чем-то неприличным.

— Я… — Господи, да заткнись уже. — Переодеваюсь.

— Умница.

И это короткое слово добивает меня окончательно.

Я выхожу из ванной и закрываю за собой дверь.

В пакете действительно всё уже собрано. Термобелье. Толстые носки. Брюки и куртка защитного цвета, похожие на охотничью экипировку. Свитер. Удобные ботинки по ноге. Всё сухое, теплое, безошибочно подобранное под задачу. Кажется, это из тех вещей, что он заказывал для меня, когда все еще выглядело, как будоражащая воображение авантюра. А теперь это выглядит как упаковка для объекта, который надо доставить из точки А в точку Б. Живой.

Меня снова кольцом сдавливает злость.

Даже заботиться он умеет так, что хочется его убить.

Тороплюсь. И тело с благодарностью принимает новую одежду. Она облегает плотно, сразу возвращая ощущение собранности. Брюки удобные, куртка тяжелее, чем кажется. Когда обуваюсь, наконец чувствую под ногами не два чужих ведра, а свои собственные, устойчивые шаги.

Подхожу к трюмо, где стоит шкатулка со всякой женской мелочевкой. Выуживаю первую же годную заколку и педантично зачесываю волосы, чтобы не торчало ни волоска.

— Благодарю, мадам, — удовлетворенно киваю отражению, и только потом понимаю, что разговариваю с покойницей вслух.

Когда Егор выходит из ванной, он тоже собран. Чистая черная водолазка, темные штаны, куртка, волосы мокрые. Лицо отмыто от грязи, и от этого он выглядит не мягче, а только опаснее. Резче. Настоящее лицо без маски делового человека и цивильного благотворителя.

Я не успеваю открыть рот.

Он подходит вплотную, берет меня обеими руками за плечи и сжимает крепко, но не больно.

— Слушай меня внимательно, — говорит он. — Всё так, как ты поняла. И не так. Я соврал тебе. Да. Отвечу за это. Вымолю прощение. Всё что угодно. Но потом. Когда всё закончится.

У меня дрожит подбородок. От злости, от облегчения, от того, что он стоит здесь и говорит со мной так, будто конец света можно еще отложить.

— А если не закончится?

— Закончится.

— Ты не можешь этого знать.

— Могу, — говорит он с той спокойной уверенностью, от которой всегда хочется или влепить ему пощечину, или сделать, как он велит.