Чтение онлайн

И, если уж быть до конца честным, кажется, я никогда не слышал, как смеется она сама. Этот смех звучит почти отчаянно — так сбрасывают напряжение после пробежки над пропастью.

Перед ней — тарелка с омлетом, который действительно выглядит так, будто его долго уговаривали стать облаком, и почти уговорили. Рядом зелень, ягоды, тонкие ломтики сыра, тосты, маленький соусник.

Она оборачивается.

Смех уходит не сразу. Еще держится в глазах, на губах, в расслабленной линии плеч. Потом в ней мгновенно собирается привычная конфигурация. Профессор возвращается на пост. Женщина, которая испугалась за меня, прячется глубже. Но не успевает спрятаться полностью.

Теперь я ее вижу. Всю.

— Я смотрю, без меня тут уже сменили власть, — чуть прищуриваюсь, чтобы она не догадалась об этом.

Палыч склоняет голову.

— Власть не сменили, Егор Борисович. Власть покормили, — он бросает на меня быстрый профессиональный взгляд, убеждается, что я уверенно стою на ногах, и отступает собирать посуду.

Настя отворачивается к столу, но я успеваю заметить улыбку.

— Как самочувствие? — спрашивает она деловым тоном.

— Жив.

— Это не медицинский показатель.

— Для сегодняшнего дня достаточный.

Она хмурится. На правой руке у нее тонкие красноватые царапины. Корочки еще свежие. Я задерживаю взгляд на ее руке дольше, чем нужно. Она считывает это и быстро убирает посеченную осколками кисть за спину.

Гордая. Упрямая. Храбрая до смешного. И ранимая именно там, где делает вид, что у нее броня.

— Садись, — говорит она, делая шаг назад и давая мне больше пространства. — Тебе надо поесть.

И смотрит так, будто от первого кусочка зависит дипломатический статус кухни.

Я пробую омлет. Нежный. Горячий. Пушистый. Сыр расплавился, зелень не перебивает вкус.

— Ну, как?

Выдерживаю паузу.

— Голодному есть можно.

Настя медленно поднимает брови. Палыч, все это время безмолвно стоявший у края столешницы, аккуратно кашляет в кулак.

— Егор Борисович, — говорит он с почтительным осуждением, — иногда молчание сохраняет человеку больше, чем репутацию.

— Палыч, ты уволен.

— До завтра, как обычно?

— До завтра.

Палыч кланяется Насте теплее, чем полагается, бросает на меня короткий взгляд и исчезает в служебном коридоре.

Настя садится к столу напротив и наблюдает, как я поглощаю омлет, а потом пододвигает ко мне стакан воды и таблетку. Выжидательно складывает на груди руки и вздергивает подбородок.

— Редко встретишь женщину, которая может командовать молча, — усмехаюсь я.

— У меня опыт общения с мужчинами, которые переоценивают собственную живучесть.

— Это оскорбление или комплимент?

— Диагноз.

Она следит, чтобы я выпил всю воду. Только после этого удовлетворенно кивает и берет со стола тюбик с мазью.

— Теперь плечо. Надо разогреть связки, пока гематома не встала колом.

— Здесь? — выразительно смотрю на мраморный стол, уставленный посудой.

Она скептически окидывает взглядом кухню. Оценивает жесткие стулья, на которых мне не откинуться назад с моим поврежденным плечом.

— Придется перейти в спальню. Там хотя бы есть, обо что опереться.

Сказанное повисает между нами. Она произносит это безапелляционным тоном, но воздух между нами мгновенно густеет. Мы оба понимаем, как это звучит после всего, что мы прошли.

На секунду в ее глазах мелькает то самое движение назад — попытка выставить ментальный щит.

— Исключительно в терапевтических целях, Егор, — добавляет она чуть тише, но взгляда не отводит. — Я же не Лазарь, чтобы раскладывать тебя на столе.

— Хорошо, — я осторожно поднимаюсь.

Тело протестует, но уже не так грязно и глухо, как до капсулы. Настя тут же оказывается рядом, готовая помочь, но рук не тянет. И на том спасибо.

В спальне горит мягкий боковой свет. За окном хлещет дождь. Постель уже разобрана, подушки сдвинуты к изголовью. Никаких лишних вещей. Ничего, за что можно зацепиться взглядом и спрятаться.

Я сажусь на край кровати и развязываю халат. Освобождаю здоровое плечо, а левое подводит — сустав словно заклинило. Настя аккуратно стягивает с меня шелк, обнажая спину. Ее пальцы едва касаются кожи, но вдоль позвоночника все равно пробегает ток.

Она забирается на кровать сзади, встает на колени слева от меня. Движется деловито, почти строго, если не обращать внимания на ее дыхание и игнорировать, как она замирает на полсекунды перед тем, как коснуться.

Холодная мазь. Потом тепло ее ладоней.

Я смотрю перед собой. Плечо ноет. Ребра тянут. Но это всё далеко. Гораздо ближе — ее колени у моих бедер. Она старается быть осторожной.

— Больно?

— Терпимо.

— Ненавижу это слово. Мы слишком много вытерпели за эту неделю.

Ее пальцы проходят по краю гематомы. Боль вспыхивает бело, резко. Вопреки ей я удерживаю дыхание ровным. Но Настя все равно чувствует — под ее ладонью дергается мышца. Мягче распределяет мазь. Через пару минут отстраняется.

— Теперь грудь.

Я поворачиваюсь к ней.

Она смотрит на меня, потом на тюбик, потом на мое плечо и раздраженно выдыхает.

— Нет, так неудобно.

— Могу лечь.

— Ты уже лежал. Мне хватило. Сядь нормально. К подушкам.

— Я сижу нормально.

— Ты сидишь как раненый бронзовый истукан. Отодвинься.

Я подчиняюсь. Медленно отодвигаюсь к изголовью и опираюсь на подушки. Ребра напоминают о себе выразительно. Настя замечает, но не суетится. Только чуть сильнее сжимает тюбик в руке.

— Теперь довольна?

— Нет.

— Профессор, вы требовательны к больным.

Она снова устраивается рядом и тянется к синяку. Поза получается неустойчивая. Ей приходится наклоняться, удерживать равновесие одной рукой, мазь ложится неровно.

— Черт.

— Проблемы?

— Ты слишком большой.

— Исправить не смогу.

— Я заметила.

Она хмурится, будто решает сложную научную задачу. Потом, не глядя мне в глаза, переносит вес и осторожно садится мне на бедра. Сосредоточенно, будто нашла единственно верное положение для процедуры.