Человек войны
Шрифт:
Дальше он не продвинулся. Маленький человечек даже поспешно присел в реверансе.
«Вас ждут, сэр!» Она улыбнулась, и это сделало её ещё моложе. «Сюда, пожалуйста».
Это была комната, по-видимому, с другой стороны дома; окна были от пола до потолка, а за ними виднелся какой-то сад. Обычно ею не пользовались. Он быстро оглядел её: мольберт, накрытый, как ему показалось, холстом, к которому был пришпилен листок с каракулями. В камине догорал огонь, а в углу стояли сундуки с частью багажа, привезённого из Саутуорка, всё ещё упакованного.
Самым странным предметом была арфа, стоявшая у перевёрнутого табурета. Она сильно обгорела, почернела от дыма, и большинство её струн были порваны.
Он услышал, как за ним закрылась дверь. Трудно было представить себе шум, царивший несколько минут назад; в доме было очень тихо, настолько тихо, что он вздрогнул, когда в камине рухнуло догорающее полено.
Она написала ему. Он удивился, что она помнит его имя; времени не было. И всё же… Он подошёл к мольберту и поднял крышку. Деревянная рама треснула и почернела, словно кто-то сжёг одну сторону холста. Как арфа.
Но сама картина осталась целой, или, возможно, её тщательно очистили. Он слегка пошевелился, чтобы позволить проникающему солнечному свету оживить её.
Прекрасная девушка, запрокинув голову, с лицом, полным ужаса и боли от цепей, приковывавших её к нависающей скале. Её тугая грудь и обнажённые члены почти касались моря и вздымающихся брызг, где тень какого-то чудовища сливалась с обугленным полотном.
Неудивительно, что капитан был в неё влюблён. А кто бы не был?
Он закрыл картину. Ловенна. Она просто подписала записку. Он отошёл от мольберта, каким-то расстроенным, словно наткнулся на чью-то тайну. Как вторжение. Злоупотребление доверием.
«Я рад, что вы смогли приехать, лейтенант».
Он обернулся и увидел, что она наблюдает за ним из той же двери.
Она была одета с головы до ног в свободное серо-голубое платье; когда она двигалась, оно словно кружилось вокруг неё, и она казалась нереальной, недостижимой. Он заметил, что её босые ноги лежали на толстом ковре, несмотря на холод в комнате. Когда она обернулась, чтобы взглянуть на пепел в камине, он словно впервые увидел её волосы, ниспадающие до талии, сверкающие, как стекло, в апрельском свете. Как волосы на картине, покрывающие напряжённые плечи и обнажённую грудь.
Он услышал свой крик: «Андромеда!» — и почувствовал, как краснеет. «Прошу прощения. Видите ли…»
Она улыбнулась и потянулась к его руке, напряжение исчезло.
«Вы видели картину, лейтенант? Вы полны сюрпризов!»
Он сказал: «Мой отец — адмирал, но его брат выбрал церковь. Моё образование, каким бы оно ни было, граничило с классическим!»
Ему было легко посмеяться над абсурдностью своего объяснения и собственным замешательством. Он попробовал ещё раз. «Я пришёл, как только смог».
Она посмотрела на свою руку, лежащую на его руке. Удивление? Нет, нечто большее.
Она сказала: «Я получила письмо от капитана Болито». Её подбородок слегка вздернулся. Вызов, непокорность. «От… Адама. Мне следовало проявить смелость, благоразумие. Или попытаться объяснить». Она отстранилась, подняв руку, словно собираясь перебрать одну из перекрученных струн арфы.
Затем она повернулась к нему: «Его корабль покинул Портсмут?»
Трубридж кивнул и обнаружил, что его губы пересохли; ему захотелось их облизать.
«Афина прибудет в Плимут завтра, согласно телеграфу». Он знал, что она не поняла, а может быть, и не хотела понимать, и поспешил продолжить: «Сэр Грэм Бетюн поднимет свой флаг через десять дней, если позволят дороги». Это была слабая попытка вернуть ей улыбку. Но она провалилась.
Она сказала: «Возможно, я его больше не увижу. Он может долго отсутствовать. Он забудет
У Траубриджа было мало опыта общения с женщинами, а с такой – и вовсе никакого. Но он знал, что она снова и снова повторяет те же аргументы, даже страхи, которые побудили её послать ему это сообщение. Прежде чем он успел ответить, она почти резко сказала: «Ваш капитан – человек войны», – и покачала головой, так что прядь волос упала ей на руку, не привлекая внимания. «Воюет и сам с собой, кажется!»
Он увидел ее руку на своем наручнике, сжимающую его запястье, как будто она, а не она, умоляла.
«Сейчас так мало времени». Её глаза были сухими, но голос был полон слёз. «Мне так много хотелось ему сказать. Чтобы он не пострадал, не пострадал из-за меня».
Трубридж ободряюще положил ей руку на руку и почувствовал, как она тут же напряглась. Что случилось? Как тот мужчина на полу студии, или кто-то до него? Он вспомнил лицо Адама Болито. Он бы убил за неё. Он старался не смотреть на багаж, на нераспечатанные коробки. Она была подопечной сэра Грегори Монтегю, или была. Казалось, теперь за ней некому присматривать. Имущество Монтегю находилось в руках адвокатов, пиявок, как называл их отец. Куда она пойдёт? Позировать для каких-то так называемых художников, как картина под покрывалом…
Он спокойно сказал: «Я могу организовать для вас перевозку. Вы сможете вернуть мне долг, когда захотите». Он увидел, как внезапный гнев рассеялся, словно облако, рассеивающееся по спокойной воде. «По крайней мере, на первую часть пути».
Она поднесла руку к его лицу и очень нежно коснулась его.
«Простите меня. Я сегодня не из приятных собеседников». Она отвернулась от него. «Сэр Грегори оставил меня обеспеченной. Денег». Казалось, она дрожала, то ли от смеха, то ли от отчаяния. Думать об этом
Я осмелилась встать на берегу и смотреть, как его корабль уплывает. Ничего не говори, ничего не делай, пусть он исчезнет из виду!» Она обернулась, и её самообладание исчезло, тело дрожало в свободном платье. «Я хочу стоять рядом с ним с гордостью, а не с бесконечным чувством вины и ужасом от того, что я могу с ним сделать. С нами».
Трубридж принял решение. По глупости он вспомнил, что однажды сказал ему старший капитан. Предупредил: «Флаг-лейтенант не принимает решений. Он просто действует в соответствии с решениями вышестоящих!»
Он сказал: «Афина не может отплыть без своего адмирала. Сэр Грэм не присоединится к ней в течение десяти дней. Но даже тогда нам придётся решить ряд вопросов, прежде чем мы поднимем якорь».
Ее глаза заполнили ее лицо; она была достаточно близко, чтобы он мог чувствовать ее частое дыхание, улавливать запах ее тела.
Она спросила: «Что мне делать?»
«Я еду в Плимут раньше сэра Грэма». Он сглотнул. Что ты имеешь в виду? «Три экипажа и какой-то фургон». Он представлял себе это, и позже, возможно, ещё яснее осознаёт риски.