Чтение онлайн

Бетюн сказал: «Надеюсь, вам здесь будет комфортно, Филипп». Он смотрел на изображение своего фрегата, и именно тогда Адам заметил первый намёк на неуверенность, возможно, даже на тревогу. Он покидал этот безопасный мир ради неизвестности. Корабль вместо силы, стратегии и амбиций. Ланкастер указал на противоположную стену – случайно или намеренно, подумал Адам. Именно там висел фрегат, сверкая пушками, развеваясь над дымом битвы.

«Вот, я думаю».

Это был портрет человека, который только что говорил, в полный рост. Сходство было хорошее: спокойное, решительное лицо на фоне безликого моря.

Бетюн облизнул губы и улыбнулся. «Тебе нужно привести это в соответствие с современными требованиями, да, Филипп?»

На портрете Ланкастер одет в форму почтового капитана.

Нужно было что-то сказать, нарушить тишину.

«Я намеревался это сделать, сэр Грэм. Всё было устроено». Он остановился, нахмурившись, когда слуга подошёл к двери и остановился, и объявил: «Первый морской лорд готов вас принять, сэр».

Бетюн медленно расслабился. Снова взял ситуацию под контроль. «Ну, что случилось?»

Они поднимали шляпы, оглядывая развороченную комнату; только богато украшенные часы остались на месте.

Ланкастер поправил фрак и пожал плечами. «Это было в «Таймс». Художник, которого я хотел видеть, на днях упал замертво». Он прошёл мимо слуги, добавив: «Какая невнимательность, знаете ли!» Он рассмеялся.

Трубридж ждал. «Вы готовы, сэр?»

Но Адам почти не слышал его. Он хотел подойти ближе к портрету, но не мог. Не смел.

Ему не нужно было разглядывать подпись художника. Это была та же рука, что рисовала пустой рукав на портрете капитана Джеймса Болито и на портрете сэра Ричарда. Он касался своего лацкана. И жёлтой розы на моём.

Он вдруг вспомнил кают-компанию «Афины», ярко освещённую свечами и сверкающую столовым серебром. Лица, некоторые из которых к концу вечера сильно вспотели, громкий смех над шуткой Тарранта, молодого третьего лейтенанта. Пространная речь Стирлинга. Оглядываясь назад, я понимал, что это скорее дань уважения предыдущему капитану, чем приветствие.

И долгое путешествие из Портсмута в Адмиралтейство, в ходе которого Джаго сидел с ним в карете и чувствовал себя более неловко, чем когда-либо.

Вот здесь. А вот это.

Трубридж переместился и оказался к нему лицом.

«Могу ли я чем-то помочь, сэр?» Адмирал уже забыл о своих мыслях. Этот момент вдруг стал для него особенно важным, хотя он и не мог понять, почему.

Адам спросил: «Художник, о котором он упомянул. Ты знаешь его имя?»

«Да, сэр. Он однажды написал портрет моего отца. Это был Монтегю... сэр Грегори. Это случилось очень внезапно, я полагаю, сэр».

Слуга Адмиралтейства вежливо кашлянул, и Трубридж сказал: «Нам пора идти, сэр. Первый лорд не любит, когда его задерживают».

Их шаги были единственным звуком в длинном коридоре. Время от времени они проходили мимо окна, где вдали виднелись экипажи, а однажды и отряд драгунов, создавая ощущение обыденности.

Она была в этом доме. Как Андромеда. Беспомощная и одинокая.

Высокие двери были всего в нескольких шагах: комната, где сообщили великую новость. Трафальгар. Ватерлоо. И Алжир.

Трубридж вдруг сказал: «Вы можете мне доверять, сэр».

После этого он понял, что никогда не сможет забыть выражение лица капитана Болито. Его глаза. Да и не хотел.

Огромные двери распахнулись, словно по какому-то сигналу, но Адам резко повернулся и схватил флаг-лейтенанта за руку, как будто все остальное не имело значения.

«Я не уверен, что могу себе доверять!»

Путешествие казалось бесконечным, и Адам потерял счёт улицам и площадям, блеску воды, когда карета подъезжала близко к реке. Было поздно, и было совсем темно, но, казалось, повсюду были люди, и, опустив окно, он слышал стук колёс и лошадиный топот, чувствовал запах дыма и изредка аромат готовящейся еды, когда они проезжали мимо очередной таверны. Неужели в столице вообще кто-то спит?

Кучер не выказывал неуверенности, и Адам догадался, что он привык к таким поездкам, которые совершались практически незаметно или вовсе не привлекали внимания; Траубридж сам об этом говорил. Его часто нанимали старшие офицеры, не желавшие привлекать к себе внимание. Траубридж быстро учился с тех пор, как был назначен помощником Бетюна.

Адаму хотелось бы знать, о чем думает Джаго там, рядом с кучером, вероятно, задаваясь вопросом, что заставило его настоять на присоединении к ним.

Трубридж размышлял вслух.

«Приближается». Он смотрел в противоположное окно. «Похоже на церковь». Он помедлил. «Я был здесь однажды».

Адам увидел несколько пылающих жаровен у дороги, вокруг которых толпились тёмные фигуры, ища тепла и общения. Кучера, конюхи, слуги – трудно было сказать. Ждали, когда хозяева устанут или заскучают от того развлечения или удовольствия, которое привело их сюда.

Дома стали выше, в несколько этажей, в некоторых окна светились, люстры напоминали о былой роскоши района. Всё было как в торжественной обстановке, как описывал Боулз. Другие дома были погружены в полную темноту, ставни закрыты, стены заброшены и облуплены в свете каретных фонарей.

Трубридж пробормотал: «Номер восемнадцать, сэр. Мы его уже проходим».

Адам почувствовал себя ещё более неловко. Обманут. Он ничем не отличался от всех остальных.

Трубридж с сомнением сказал: «Выглядит заброшенным». Он высунулся из окна. «Там, наверху, горят огни, сэр».

Кучер ничего не сказал и спустился вниз, чтобы позаботиться о своих лошадях.

«Что это за люди, интересно,

Трубридж пожал плечами, и Адаму показалось, что он услышал звон стали.

«Игровые комнаты». Снова заминка. «Пордели. Я слышал, что художники приходят сюда зарабатывать на жизнь».

Джаго стоял у двери, хотя и не издавал ни звука. Он сказал: «Кто-то идёт, сэр».

Группа мужчин, возможно, шесть человек, один из которых крикнул кучеру, требуя, чтобы тот непременно подождал. Громкий, невнятный голос. Привыкший к повиновению.

Они направлялись к дому номер восемнадцать. Один из них смеялся, другой крикнул: «Убери это, Джон, можешь пить сколько хочешь внутри!»

Они услышали грохот дверного молотка, достаточный, чтобы разбудить улицу.

Дверь была приоткрыта, послышалось еще больше голосов, на этот раз гневных, один из них был резче всех остальных.