Чтение онлайн

Когда он приехал к ней, Марго уже спала на диване, разметавшись. Он накрыл её одеялом и пошел покурить в соседнюю комнату. Почему-то силуэт девушки в окне запомнился ему, не выходил из головы. Алекс не разглядел, хороша ли она собой, молода ли, во что одета. Шестнадцатый дом, третий этаж - запомнил он. И даже записал эти сведения в дневник.

Утром он специально нашел это окно. Девушка стояла в той же позе, что и вечером, только свеча была погашена. Алекс приказал кучеру ехать помедленнее и разглядел её - не больше семнадцати лет на вид, худенькая, волосы светло-русые, зачёсанные назад, и платье розовое, летнее, не по сезону. Личико милое, но заплаканное. Барон улыбнулся ей и жестами показал: "Не плачь". Тогда она, как показалось, разрыдалась ещё сильнее, и Алекс, не выносивший вида женских слёз, сам расстроился. Измождённый облик, слёзы на глазах, слишком лёгкое для осени платье... "Может быть, с ней стряслась какая-то беда", - подумал он.

– Подожди здесь, - бросил он кучеру, вошёл в подъезд и быстро взбежал по крутой лестнице, воняющей кошками. Дом был не из хороших, и никаких консьержей в парадной не сидело. Он постучался в дверь, и мадемуазель открыла ему.

– Извините за беспокойство, но я проезжал мимо вашего дома и увидел вас в окне заплаканной и грустной. Если бы я мог вам чем-либо помочь, - и он покраснел, осознав всю глупость своего поступка.
– Я Александр Бенкендорф, состою при российском посольстве.

– Вас я и искала, - слабо улыбнулась девушка. Потом, подумав, что ей нужно представиться, проговорила:

– Называйте меня Шарлоттой... А на фамилию я больше не имею права.

Позже Алекс узнал её печальную историю. Лотта происходила из бедной семьи прусских дворян, жила близ Хайдельберга. Там квартировала бригада наполеоновских кирасиров. В их доме проживал начальник бригады, некий генерал-майор, имя которого она отказывалась упоминать. Между ними завязались романтические отношения, закончившиеся тем, что Шарлотта потеряла невинность. Француз обещал жениться на ней, и она согласилась с ним бежать. В Париже выяснилось, что генерал уже женат; он нанял для неё эту квартиру, в которой дуло изо всех щелей, оставил сколько-то денег на проживание, которые Лотта быстро проела, и исчез. Девушка оказалась в крайне бедственном положении. Она не могла пойти к своему коварному соблазнителю, ибо не знала, где он живёт. Вернуться домой, равно как и продолжать жить в Париже, ей было не на что. Лотта начала распродавать свои вещи, чтобы заплатить за жильё и пропитание; это летнее газовое платье было последним, и Алекс с жалостью заметил, как она дрожит в нем. Он укрыл её своим плащом.

– Но почему вы не обратитесь за помощью в посольство Пруссии?
– спросил Бенкендорф.

– Мне стыдно...
– прошептала она.
– Посол может знать моих родителей.

– А почему вы решили обратиться ко мне?
– недоуменно проговорил он.

– Вы похожи на того, кому я могу доверять, - произнесла Лотта в припадке отчаяния.
– Я вас часто видела проезжающим по этой улице. И - хотите верьте, хотите нет - в вас есть что-то такое... Хорошее. Вы не оставите меня в беде, правда?

Глаза её лихорадочно блестели, она подкашливала - неудивительно, что в таком легком платьишке при такой-то сырости она заболела. В квартире от дыхания даже пар шёл. Алекс невольно прикоснулся к её лбу губами, зная, что поступает ужасно дерзко. В ответ она обвила его шею руками и прижалась к его груди - тоненькая, дрожавшая под его плащом, бесконечно милая. Барон не знал, верить ли её истории или нет. В любом случае, она говорила на Hochdeutsche без акцента. Если всё правда, то деваться ей действительно некуда. Только на панель. Марго, знавшая, в отличие от него, тёмную сторону жизни, говорила, что увозы и побеги девушек из отчего дома вслед за возлюбленными частенько заканчиваются именно так; если родители беглянки бедны, они не смеют заставить соблазнителя обвенчаться с ней. "Иногда такие сами продают своих "невест" в публичные дома", - добавляла Марго.

– Подождите меня, я вернусь сегодня вечером, - прошептал он, гладя её по мягким волосам.

– Не бросайте меня, Алекс, - она схватила его за руку и вновь заплакала.

– Только не надо плакать... Не надо, - повторил он.
– Ложитесь спать, а проснётесь - и я буду рядом.

Он сам уложил её в постель и дождался, пока Лотта заснула. "Damsel in distress", - вспомнил Алекс расхожее выражение. Ему было, однако, приятно ощущать себя рыцарем и благодетелем.

К вечеру он привез продуктов, скупил весь ассортимент модной лавки, не слишком понимая, какой размер ей нужен, ещё привёл доктора, сказавшего, что, к счастью, у Лотты ничего серьёзного нет, но надо пару дней полежать в постели. Алекс сидел с ней до утра, рассказывал обо всём, что знал и видел, а она как вцепилась ему в запястье, так и не отпускала. Потом его самого сморил сон, он прилёг рядом с ней, укрывшись одним с ней одеялом. Они уснули в обнимку.

Ближе к утру Алекс проснулся от поцелуев в лицо и от того, что кто-то гладит его волосы, наматывая на пальцы пряди.

– Мой милый, - шепнула Лотта, видя, как он открывает глаза.
– Ты очень красивый.

Алекс ощутил, что его тело реагирует на близость и ласки девушки вполне однозначным образом. Сладкая истома пленила его, он обнял гибкую талию Шарлотты и проговорил:

– А ведь после того, что с тобой случилось, ты, наверное, больше не веришь мужчинам.

– Всем. Кроме тебя, - отвечала она.

Алекс медленно расшнуровал её корсаж, поглаживая её крепкие груди. Она, эта Лотта, была полной противоположностью Марго - небольшой, тоненькой, ладной. И пахло от неё совсем иначе. Это подстегивало его к дальнейшим действиям, которым она с готовностью подчинилась. "Боже. Мне этого не простят", - таковой была его первая мысль после того, как он утолил свою страсть.

И ему не простили. Только он успел доставить Лотте денег на возвращение в Пруссию, как его встретила разгневанная Марго.

– Я всё знаю о тебе и этой девке!
– закричала она.
– Убирайся вон, развратник!

– Я всего лишь помог ей выжить, - попытался оправдаться Алекс, которому в этот момент показалось, что Маргарита репетирует какую-то очередную роль.

– Помог? Отлично!
– язвительно ответила мадемуазель Жорж.
– И чтобы духу твоего у неё не было. Если ещё раз узнаю...

Алексу пришлось долго её успокаивать. Гнев - реальный, не сценический - ей не шел. Но, утешив её, он почувствовал, что его долг перед Лоттой выполнен. Он купил Марго парочку шалей и был тем самым прощён ею. Потом его послали с поручением в Вену и в Триест, где он пробыл некоторое время.

Краков, декабрь 1807 года.

Анж собрала средства на экипировку и оружие для одного из польских кавалерийских полков, которых посылали в Испанию. Поступила она так в память о брате Анжее, по которому ныне тосковала. Она чувствовала себя уязвимой без него.

Анжелика кормила своего сына сама - молока у неё было очень много. Мальчик, крещённый Станиславом-Александром, оказался очень спокойным ребенком. Всякий раз, вглядываясь в него, Анж гадала, от кого именно она его зачала. Младенческая желтушка, казавшаяся смуглостью, постепенно сошла на нет, кожа у её сына была светлой, почти фарфоровой, волосы же - тёмными. С цветом глаз было непонятно - пока синие, но могут и потемнеть. "Это дитя я никому не отдам", - говорила она всякий раз, когда прикладывала младенца к своей груди, тяжёлой от обилия молока. Станислав будет воспитываться поляком и католиком, графом Батовским, и никогда не узнает, кого считают его отцом. Да он и не похож. Или всё-таки похож?

В начале декабря Адам явился к ней и показал платок с инициалами С.L. и бурыми пятнами крови. Проговорил: "Пора".

– Почему именно сейчас?

– Курляндские приехали в Петербург. Они все будут сговариваться. Неизвестно, до чего договорятся, - промолвил он.
– Ты в силах?

– Вполне. Это же моя месть, - усмехнулась Анж. Ей уже передали письмо от де-Витта, в котором он выкладывал свои соображения: графа Ливена нужно умертвить так, чтобы это казалось нелепой случайностью, стечением обстоятельств непреодолимого характера. Так никто не догадается.