Чтение онлайн

– Послушай, Бонси, - проговорила молодая женщина, запустив свою руку ему в волосы и заметив, что он уже начал седеть, правда, пока это не очень видно, волосы у него и так светлые.
– Может быть, ты попробуешь перевестись на дипломатическую службу?

– Кто мне даст? Меня раньше убьют, прежде чем я это сделаю, - отвечал он.
– Нет, я, конечно, попробую, но... Дорогая, какой из меня дипломат?

– Отличный, - уверенно произнесла Доротея.
– Ты умеешь добиваться своего не силой, а убеждением. Ты умеешь нравиться людям. Ты умён и осторожен. Будешь всяко получше Толстого, которого и послали туда, в Париж, чтобы скомпроментировать и с позором выгнать в отставку за некомпетентность в делах.

– Если меня и отправят посланником куда-нибудь, то именно по той же причине, - мрачно проговорил граф.

– Но ты опровергнешь ожидания своих врагов, - Дотти лукаво сузила свои блестящие глаза.

– Насколько я знаю, дипломату необходимо постоянно вращаться в свете. Ты знаешь, как я "люблю" общество, - усмехнулся Кристоф.
– И писать эти депеши, причем, сочинять их из головы... Какой из меня сочинитель писем, ты тоже знаешь. Так что ничего из этого не выйдет.

– У тебя есть я, - улыбнулась его супруга настолько соблазнительно, что у него дух захватило. Он жадно поцеловал её. В этот миг он прощал ей всё - и неверность, и оскорбления, и то, что она никогда не будет ему идеальной женой, понимающей его с полуслова. Есть преданность, находящаяся на ступень выше физической верности и покорности воле другого. И в этом смысле Доротея ему безусловно предана. Да, ещё она очень нежна в постели... После третьей беременности Дотти несколько пополнела, что ей очень идет. Он уже хотел её. Так и сказал. Она взяла его за руку и повела в спальню.

Через полчаса она уже спала, а граф размышлял над её словами, попутно читая написанный ею проект. Стиль у неё весьма неплох. Если была бы мужчиной, могла бы стать его секретарём... Все мысли облечены в логичную, ясную форму. Всем бы офицерам Штаба так писать реляции. Даже почерк у неё не совсем женский - острый, наклоненный вправо, без росчерков и финтифлюшек. Если бы он не видел, что Доротея работала над проектом каждый вечер, он бы подумал, что кто-то другой его за неё написал. В случае чего, как бы он ни умер, он может быть уверен, что жена не пропадёт даже и без покровительства родных. И детей на ноги поставит, и положение сохранит, и, возможно, ещё будет править Ливонией сама. Даже завещания можно не оставлять. Странно, что подобная идея никогда не приходила ему в голову. Словно он не осознавал, что его будут убивать на самом деле. Словно он в это не верил, как ребёнок, бесстрашный лишь потому, что ещё не понимает сути слова "смерть".

Он прошёл в кабинет. Взял лист бумаги, написал своё завещание, подписавшись под ним. Интересно, будет ли оно считаться действительным без нотариального заверения? Эх, он не знает таких нюансов. Ничего. Дело сделано.

Он вернулся в кровать к Дотти. Как же она молода и как же он уже стар. Скоро в его внешности не будет ни следа от прежнего "красавчика Кристхена". Граф превратится в какого-то Кощея Бессмертного - старший его брат тоже постепенно становился таким. И не сказать, что он идеально здоров. Если его убьют, то даже лучше, чем медленно умирать от болезни.

Кристоф подумал - а ведь ему 33 года. Страшный возраст. Свой день рождения он пропустил, даже и не вспомнил за всеми делами. Карлу было столько же, когда он удалился от дел. Да и Спасителю тоже было отмерено 33 года земной жизни, в этом возрасте Его уже распяли... "Уподобимся же Христу", - подумал граф, закрывая глаза.

Ему приснилось - его протыкают копьем. Как князя Каупо. Остриё входит через правый бок и выходит через левый, но боли он не чувствует, только тепло от вытекающей из ран крови. Потом с него снимают мундир, жилет, рубашку, кладут на белую льняную простыню и несут куда-то. Всё заканчивается тем, что он видит эту простыню - но уже без своего тела, оставившего посредине девственно-белую полосу. Его кровь окрасила материю в багровый цвет слева и справа. "Это будет нашим знаменем..." - прошептал он во сне, прежде чем умереть, без боли, без мучений, без агонии - и проснуться.

***

– Они все сговорились, что ли? - Воронцов был мрачен, как туча, и Лёвенштерн аж отшатнулся от него, когда вошёл к нему в кабинет. Жанно взглянул на стол, на котором в беспорядке валялись бумаги. Перед Майком стояла бутылка виски, но он к ней не притрагивался.

– Кто сговорился, Костуй?
– барон недоумённо воззрился на приятеля.

Майк налил себе и ему по стопке виски и выпил залпом свою порцию.

– Да Bedlam какой-то творится. Отделение буйнопомешанных, а я у них вместо доктора, - вздохнул Воронцов.
– За три дня - пять вызовов на дуэли, и я по всем веду переговоры. Серёгу Волконского уговорил не драться, одно хорошо. Но вот Митю нашего хрен уговоришь.

– Облей его холодной водой и вся недолга. Правда, он после горячки, снова заболеет...

– Вот-вот, после горячки, а всё туда же! Я ему давно говорил: "Брось эту пустышку, ей нужны только твои деньги, которых у тебя нет". И, вместо того, чтобы плюнуть и забыть, он вот как решил сделать. Мириться не хочет категорически. И Хрептович тоже - оно и понятно, когда тебе чуть не в зуб ногой дают... В общем, еду завтра митиным секундантом. Нужен доктор. Моден предлагал своего, но я что-то этим полякам не доверяю. Поедешь?
– Воронцов с надеждой посмотрел Жанно в глаза.

– Скверно всё это. И Петрарк в отъезде. А мы с Бижу его не убедим, - продолжил он.

– Так из-за чего они дерутся?

Воронцов рассказал всё, то и дело прикладываясь к виски.

Итак, две недели назад Арсеньев на маневрах спас упавшего в воду солдата, сам вымок в ледяной воде и свалился с воспалением лёгких. Жанно его посещал, удивляясь, почему невеста ни разу не приехала навестить Митю. Тот звал её в забытьи, справлялся о ней, но за всё время его болезни она даже не удосужилась прислать записки, и это казалось странным, учитывая, что помолвка уже состоялась. После кризиса, во время которого Арсеньев всё бредил о какой-то "белой женщине", на которой он скоро женится, больной рассказал, что ещё до происшествия на маневрах и своей болезни он редко виделся с Каро - то ей нездоровилось, то она куда-то уезжала, то ещё что. Жанно почему-то показалось это подозрительным. Каролину фон Рённе он видел в свете, на вечере у Голицыных. Митя её даже ему представил. Миниатюрная блондиночка с карими, круглыми как вишни глазами и чем-то кукольным в лице. Голосок у неё был тоненький, как у птички - такая женщина-ребёнок. Жанно здесь приятеля не понимал. "Сначала будет тянуть из него деньги, посадит в долговую яму, а потом наставит ему развесистые рога", - предрекал Лёвенштерн незавидную участь ослеплённому любовью полковнику, правда, у него хватало деликатности не высказывать это вслух. А зря. Может быть, и одумался бы.... Хотя Воронцов не стеснялся ему это говорить, но встречал лишь глухое сопротивление. Вчера причины холодности и невнимательности девушки к серьёзно заболевшему суженому открылись. Маменька Каролины, оказывается, нашла дочери куда более выгодную партию - богатого польского помещика графа Иринея Хрептовича. Хрептовичу было за сорок, он не был красавцем, в отличие от белокурого и голубоглазого Мити, но, тем не менее, юная дева быстро позабыла первого жениха и против всех правил приняла предложение поляка, немедленно завалившего её дорогими подарками, заказавшего десяток новых платьев к сезону и пообещавшего своей будущей тёще устроить самую роскошную свадьбу в Петербурге. Вчера в театре Митя увидел Каро в ложе графа Хрептовича. Нашлись доброхоты, быстро объяснившие обманутому жениху, что к чему. Тогда Арсеньев, сам не свой, прорычав: "Он за всё ответит", подошел к своему сопернику во время антракта и съездил по его лощеной физиономии своим тяжёлым гренадёрским кулаком. Каролина сочла разумным затеряться в толпе. Вытерев кровь из расквашенного носа платком, граф, естественно, пообещал прислать картель, обозвав, к тому же, Митю "москальской свиньёй". Теперь эта картель находилась в руках у Воронцова, и речи о примирении даже не шло.

– Значит, так. Я еду доктором. У меня и бумаги есть, если спросят, - произнес Лёвенштерн.
– Но буду и за ходом дуэли следить. Боже... Всё же женская алчность не знает границ.

– Добром не закончится. Стреляться хотят насмерть, - вздохнул Майк, потирая уставшие глаза.
– Давай, что ли, еще выпьем, а то так погано.

– Давай, только по чуть-чуть, - Лёвенштерн сам разлил по бокалам золотистую хмельную влагу.

Они выпили. Посидели молча, как будто провожали кого-то в дальний путь.

Этой ночью Лёвенштерн плохо спал, то и дело просыпаясь. В семь он уже был на месте. Арсеньев говорил мало и выглядел чересчур спокойно для дуэлянта. Шел сырой, тёплый снег, рассвет занимался серый и тусклый. Секунданты поставили барьеры. Первым стрелял Хрептович - как лицо оскорбленное. Мириться даже никто не предложил - все знали, что дело серьёзное.

Дойдя до барьера, поляк отвел руку и быстро нажал на курок. Прозвучал выстрел, смахнувший шапки снега с голых ветвей деревьев. Жанно услышал, как захлопали крыльями перепуганные птицы, и подбежал к Мите, упавшему навзничь на утоптанный снег. Майк подхватил его на руки.

Раненный глядел безмятежным, светлым взором в небо. Из края его красивого рта вытекала тоненькая, почти чёрная струйка крови. Жанно показалось, что крови было всего несколько капель. Пуля угодила прямиком в сердце, как будто Хрептович целился специально.

– Что он?
– спросил секундант противника.

Арсеньев пару раз судорожно дёрнулся на руках у Воронцова, вздохнул - и застыл навеки. Майк, не веря в смерть друга, начал хлопать его по щекам, крича: "Очнись!"

Лёвенштерн пощупал пульс на шее Мити. Проверил зрачки.