Чтение онлайн

Фрау Шарлотта похолодела. Великая княжна Анна крепко вцепилась в её руку.

– Отравлен? Застрелен?
– проговорила графиня, чувствуя себя как чувствовала 29 мая 1796 года, когда прочла строчки: "Ваш сын, Тульского мушкетёрского полка полковник Фёдор Ливен..." и дальше не читала, ибо знала, что будет сказано дальше.

– Лотта, я уверена, что...
– начала императрица, на всякий случай перекрестившись.

– Он пока жив, - Като зажмурила глаза от пульсирующей боли в висках.
– Как бы не хотелось этому паяцу, которого я больше никогда не назову братом! Как бы не хотелось поганым пшекам и всем прочим подлецам! Это я во всём виновата!

Императрица Мария позвонила, вызвала своего медика, проводившего её отчаянно рыдавшую дочь в постель. Като сделали кровопускание.

Фрау Шарлотта отвела Анну в детскую, потом вернулась к государыне. Графине переживать было некогда.

– Отправляйся в Петербург, Лотта, - проговорила Мария.
– Я тоже туда поеду. Бери с собой Штофрегена. Ох, какое несчастье! Ненавижу эти охоты. Каково малышке Дотти сейчас будет...

Санкт-Петербург, декабрь 1807 года

Кристоф пребывал там, где огромные остроконечные звезды нависли над ним с тёмно-синего бархата неба. Где живые и мёртвые гнались за ним в виде своры разъярённых собак, и он бежал, пряча за пазухой белого волчонка с ярко-синими глазами. Испуганный зверёныш грыз тёплую мякоть его живота, но граф уже не чувствовал боли. Он бежал по знакомым местам, но собаки всё ближе и сейчас разорвут его на клочки... "Меня уже разорвали на клочки. Почему я жив?" - подумал он и очнулся, почувствовав резкую боль в руке, бедре и груди, от которой застонал. Перед глазами - настойчивый свет ночника.

– Потерпи, Кристхен. Потерпи чуть-чуть, - граф слышит свой собственный голос и видит самого себя. Или нет?
– Всё позади. Ты дома.

– Они взяли мой след, Ганс, - Кристоф узнал младшего брата, свою вечную тень, вечного спутника.
– Императорские гончие. Как же больно...

– Заживёт. Все заживёт, - прошептал Иоганн.

– Нет. Они догонят меня, - говорил граф Ливен-второй, невольно прижав руку к больному месту.
– Это... это неспроста, Гансхен.

Он прикусил губы, чтобы не закричать от боли, охватившей его растерзанное тело. Потом, словно вспомнив что-то, сказал:

– Я оставил завещание. Как вовремя, - и вновь забылся в тревожном сне.

В доме сегодня спали только дети. Дотти и Карл сидели в кабинете Кристофа.

– Это была не случайность. Мы не позволим им нас сломать, - твердил старший граф.
– Если Кристхен...
– он запнулся.
– Мы объявляем вас королевой, а Ливонию - независимой, не спросясь ни у кого.

– Кто-то очень хотел, чтобы это показалось случайностью, - вторила его невестка, не пролившая за всё время ни слезинки.
– Почему никто не пришёл, ведь он же звал? Почему он не смог выстрелить? Да что это за зверь такой?

– Для волка он слишком большой, - произнес Карл, наливая коньяку себе и ей.
– Это все подтверждают. И белый - не альбинос, а именно белый. Боюсь, это не совсем волк.

– Дьявольщина, - вымолвила Дотти, сжимая холодный хрусталь рюмки в своей ладони.
– Они всё спишут на самого Бонси.

Её плечи задрожали.

– Карл, что с нами будет? Что будет со всеми нами?
– проговорила графиня не истерично, а, скорее, задумчиво.

– Тридцать три года, - граф подошел к окну, прижался лбом к обледенелому стеклу, сквозь которое вообще ничего не было видно.
– Моему несчастному братику 33 года. Возраст Христа. Проклятый возраст. Середина жизни.

– Вы в 33 года вышли в отставку, - шепнула она.

– Наверное, зря, - пожал он плечами.
– Если бы у меня была власть, я бы прижал всех этих сук, которых приблизил к себе государь. Нет, Пален, Чёрный наш Петер был прав. Либо ты забираешь власть, либо власть забирает тебя.

– Будут говорить, что он зарвался. Я уже слышала, как шептались, - продолжала Доротея, застывшими глазами глядя на портрет Карла XII.
– Будут говорить, что поделом ему.

– Как в случае Икскуля фон Гильдебрандта, в Стокгольме повешенного, - добавил Карл, упоминая имя борца за сохранение остзейских привилегий, поехавшего отстаивать своё Дело в Швецию и там попавшего на виселицу по приказу короля.
– Сейчас другое время. Казнить не казнят, но убирают быстро и страшно. Даже так - бросают на съедение зверю. Господи.

Он перекрестился.

***

Лёвенштерн узнал о случившимся уже после Нового года: он сначала был в отъезде, потом наслаждался жизнью и любовью в объятьях одной светской дамы. Вести передал ему Михаил Долгоруков.

– Ну всё. Отлились кошке мышкины слезки, - усмехнулся князь.
– Зверь его порвал на охоте. Лежит при смерти, не сегодня-завтра помрет.

Остальные друзья рассказали Жанно все подробности происшествия. За несколько дней этот случай успел обрасти деталями, одна невероятнее другой. Одни говорили, что цесаревич Константин натравил на графа свору собак; другие твердили, что волк был приручен и специально науськан на Ливена; третьи утверждали, что волка держали для забавы, он был вообще натравлен на людей, а Кристофу просто не повезло... В общем, рассказывали много всего. Жанно, однако, слабо верил в то, что человек, проделавший несколько военных кампаний почти без единой царапины, отличный стрелок, заядлый охотник, мог не справиться со зверем при наличии оружия - будь то обычная собака или её дикий сородич. Всех удивляло то, что при обширной кровопотере, при разорванном в клочья животе и груди граф ещё жив и даже в сознании.

Узнал Лёвенштерн и о том, что Военно-Походной Канцелярии более не существует. Всем занимается военное министерство, и теперь Аракчеев ведает и назначениями, и докладами, и всем прочим.

Шестого января он поехал на Дворцовую набережную узнать, что и как. Народу собралось у Ливенов много. Кого-то он знал, кого-то - впервые видел. Бурхард Фитингоф прошептал ему:

– Он о вас спрашивал.

– Как он?

– Нехорошо. Начался жар.

Жанно кинул шинель на руки лакею. Поднялся на второй этаж. Дверь в комнату раненного графа была широко открыта. У его одра сидело шесть человек: Штрандманн, Карл, Иоганн, Катарина фон Фитингоф, бессменный камердинер Кристофа Адольф и некто в пасторском облачении. Странно, что ни жены, ни матери графа здесь не присутствовало. Кристоф полусидел-полулежал на подушках, в рубахе с расстегнутым воротом. Левая рука его была на перевязи. Лицо бледное, чуть повреждённое звериными когтями, лоб весь в крупных каплях пота, светлая щетина заметно покрывала его щёки, подбородок и горло. Глаза его полуприкрыты. Иногда его схватывала судорога боли, он прикусывал губы, но сдерживался от стонов. Всё это выглядело настолько печально, что на глаза Жанно чуть ли не навернулись слезы. Ливен узнал его - одно хорошо, ещё не в бреду. Коротко кивнул и даже попытался улыбнуться. Затем проговорил, указывая поочередно на присутствующих:

– Ты, ты и ты. И пастор Кирхгоф - оставайтесь. Остальные - уйдите от меня.

Все, кого Кристоф видеть не пожелал, тихо, по очереди, покинули комнату. Осталось четверо: Иоганн-Магнус фон Штрандманн - Секретарь и Летописец; Адольф - Верный слуга; Жанно фон Левенштерн - Адъютант и Оруженосец; и пастор, представившийся Николасом фон Кирхгофом.

– Итак, всё плохо, - заговорил граф тихо.
– Не сегодня-завтра - конец мне.

– Вы что, нет...
– испуганно пробормотал Штрандманн.

Кристоф строго посмотрел на него. Тот осекся.

– Герр Штрандманн. Я чувствую смерть. Она рядом. В этой комнате, - проговорил Ливен.
– В кабинете находится моё завещание. Жанно, - он посмотрел на Лёвенштерна ясным, пронзительным взором серо-голубых глаз.
– Вам поручаю своих сыновей. Прах мой нужно сжечь и развеять над Трейденским лесом.

– Так не делается, Ваше Сиятельство, - прошептал пастор.

– Сердце и еще какую требуху можете закопать в землю. Похорон пышных не устраивайте. Боже...
– он схватился за край постели от нового приступа боли в ране.
– Я вас всех прощаю. Простите и меня.