Чтение онлайн

...Бриггена унесли с поля боя замертво. Ливен взглянул на него, лежащего на носилках. Лицо его, бледное, совсем молодое, удивлённое, не выражало ни боли, ни ярости. Знамя, казалось, приросло к его ладоням. Льняные волосы сбились в бурый колтун. Несмотря ни на что, Георг ещё дышал.

"Не всё потеряно", - подумал граф Иоганн то ли о своём раненном товарище, то ли о положении, в котором оказались остатки его бригады. Внезапно его бедро что-то ожгло - пуля? Может быть. Боли особой он не почувствовал и поле боя не покинул, пока у него не закончились патроны. Затем силы оставили Гансхена, он медленно упал на снег, невольно прижав ладонь к ране, из которой сочилась кровь. Его пытались поднять. Тут он потерял сознание. Во тьме граф видел глаза невесты, чёрные и блестящие, и руки её, снега белее, и заплакал, и припал к её груди, но она покачала головой и отстранилась.

Алекс, находившийся в гуще сражения, слышал, что убили Бриггена, что ранили Ливена и Жанно, но ничего не почувствовал при этих известиях. То, что он видел вокруг, выглядело страшно - снег окрасился в кроваво-алый, везде растерзанные трупы русских и французов, вокруг летает с громким карканьем вороньё. Кровь была и на руках Алекса, и на его мундире. Он добрался до ставки главнокомандующих, но доложить ничего толком не мог - голос оставил его, он много заикался. Граф Толстой отпустил его, видя его состояние, а потом шепнул ему: "Посмотрите на себя в зеркало".

Алекс увидел в отражении, что виски его словно припорошило снегом. Пожал плечами. Лёг на пол и задремал, дёргаясь во сне и то и дело просыпаясь.

...Бой под Прейсиш-Эйлау стал самым страшным "делом" на его памяти. Результаты его были совсем неоднозначны. Багратион спас ситуацию на правом фланге, но поле осталось за французами. Однако русские успели захватить несколько неприятельских знамен, да и Бонапарту пришлось отступить, так как потери с его стороны оказались очень существенными. Беннигсен счёл сражение под Эйлау победоносным и отправил знамёна в Петербург с адъютантом Ставицким. И только граф Толстой знал правду. Через две недели он послал Алекса с донесением в Петербург, дабы тот раскрыл глаза государю на необходимость отступления вплоть до Кёнигсберга и далее - к границе.

ГЛАВА 10

Санкт-Петербург, январь 1807 года.

10 января 1807 года император Александр принимал Анж Войцеховскую, приехавшую из Вильны вместе с князем Петром Волконским, отправившимся срочно в канцелярию Штаба, где его ждало много работы. Князь старался забыться в службе от наваждения, от воспоминаний о том, что произошло между ним и его прекрасной пленницей в Митаве и повторилось близ Нарвы. Слишком недозволительно всё это. А его сюзерен только предвкушал всё то, что его ждало с ней, с племянницей его друга. Вот она, сказочная принцесса, сидит с ним в одной комнате, дышит с ним одним воздухом - близка и так далека, и он чувствовал в ней силу нездешнюю, такую же, как в дяде её, да и внешне они были схожи, и даже молчали одинаково. Анжелика напоминала статую, портрет, мраморное изваяние, и императора вместе с откровенным вожделением охватывало отчаяние - "чужая", как пить дать "чужая", и зачем он променял живую, тёплую, весёлую Мари Нарышкину на эту девицу с глазами змеи? Но не отправлять же её назад в Литву?

– Соболезную, - тихо произнес он.
– Я узнал о смерти вашей матери...

Анж молчала, смерив самодержца взглядом, от которого тому стало не по себе.

– Ваше Величество, - проговорила княжна Войцеховская после минутной паузы.
– Я теперь ваша заложница?

"Проклятое слово", - поморщился государь.

– Вы свободны, - отвечал он, стараясь избежать её взгляда.
– Моя вина, что я оторвал вас от семьи, не дал попрощаться с матерью... Но поймите, без вас мне сложно.

– Как странно, - княжна сплела пальцы "живой" правой руки с пальцами "мёртвой" левой, и от взора Александра не укрылось то, что левая кисть девушки высохла. Боль пронзила его сердце. Он сам не был лишён некоторых не очень явных физических пороков и тщательно скрывал их. К увечьям других, будь то шрамы, следы оспы, отсутствующие конечности, он относился с жалостью, смешанной с гадливостью. Бездействующая рука у девушки, отличающейся идеально красивой наружностью, несколько пугала его. Кажется, в Пулавах он не заметил этого дефекта у неё.

– Что именно странно?
– государь подошел к окну, взглянул на освещённые бледным светом фонарей редкие падающие снежинки.

– Мы виделись с вами, Ваше Величество, несколько раз, а вы только недавно поняли, что любите меня.

Анж держалась спокойно, без трепета перед властелином полумира. Государь ей нравился - в нём не было надменности и застывшей монументальности, как можно того ожидать. Теперь она могла хорошо представить себе, чем Александр завоевал сердце Адама - своей естественностью и лёгкостью.

– Я не знаю, княжна, что на меня нашло, - признался император.
– Возможно, я унаследовал черты характера моего покойного отца.

– К сожалению, не могу судить, Ваше Величество. Но знаю точно - кровь предков всегда остается в нас, - Анж отхлебнула горячего чаю из принесённой камер-лакеем чашки, посмотрела в окно.

Фраза, произнесенная ею, заставила Александра вздрогнуть. Но он взял себя в руки.

– Я не требую от вас любви и повиновения в моих прихотях, - глухо проговорил он.
– Вы вольны отказаться от всего, что я вам предложу в качестве милости, подарка - о, совершенно безвозмездного подарка, клянусь вам!
– и уехать к родным, и забыть всё это безумие. Если я вам не нравлюсь, если вы, как и дядя, разочаровались во мне...

– Нет, - вскинула глаза на него Анжелика.
– Я ваша.

Александр задрожал. Как легко она это произнесла! "Ваша". Je suis Ю vous, sir. Без драматичности и надрыва, в отличие от королевы Луизы, без игривости, в отличие от Нарышкиной, без рабской покорности, как те, безымянные, случайные, ослеплённые его красотой и блеском. Так может говорить лишь женщина, уверенная в своих силах и в непоколебимости собственной Чести. И государь сделал невозможное - встал перед ней на колени. Анж медленно улыбнулась, и эта улыбка сделала её еще более похожей на Адама Чарторыйского. Этот государь был у её ног. Он обнял её колени и в порыве страсти приподнял тяжёлый подол её платья, обнажив изящные щиколотки в чёрных чулках. Она не отстранилась, и его рука скользнула выше. Анж чувствовала, что ладонь императора влажна от волнения и страсти, но сама не ощущала ничего, даже когда пальцы Александра дотронулись до внутренней поверхности её бедра и достигли паха.

– Дом на Английской набережной...
– шептал он.
– Муж из Рюриковичей... Бриллиантовый гарнитур - это само собой... Получите всё, что в нашей стране может получить женщина... Обещаю.

Княжна вдруг оттолкнула государя от себя. И проговорила:

– Освободите Польшу, Ваше Величество.

Александр простонал в досаде. Опять Польша! Почему Польша? Правильно, она же племянница Чарторыйского, небось, с детства воспитывалась, как и дядя её, в ненависти к "москалям" и под призывы "освободить "ойчизну". Насколько же всё-таки коварен Адам. Заслал эту "прелестную сабинянку" с тем, чтобы она проталкивала идеи "Фамилии" при Дворе. Не пощадил дочь родной сестры.

– Да, - устало-насмешливым тоном отвечал Александр, выпрямившись и вновь усевшись за стол.
– Как же я забыл, что вы полька. И не просто полька, а из рода Чарторыйских. Но вашего отца, насколько я знаю, убили за приверженность России?

Он хитро взглянул на девушку.

Княжна резким движением оправила платье.

– Считается, что это так, - тихо произнесла она. Затем, ударив его жёстким взглядом, продолжала:

– Государь, знаете ли вы, что нас в Варшаве считают предателями? У всех нас полно врагов из числа наших же соотечественников. Нам не на кого уповать, кроме как на вас. Помните Пулавы? Радость шляхты и крестьянства была искренней - кому, как не мне, это знать!

Затем её голос потеплел, и Анж продолжала с улыбкой на устах:

– Именно тогда я и полюбила вас, Ваше Величество. Всё моё детство и юность дядя Адам - а он заменил мне отца - говорил мне о вашей душе, добродетелях и благородных намерениях. Я ему верила. И не прекращаю верить.

Глаза девушки блестели, Александру она напоминала героинь пьес Расина. "Когда её бабка умрет, титул "матки отчизны" получит Анжелика", - подумал он, весьма польщенный сказанным. Но не следовало поддаваться своим чувствам. Сия Эсфирь требует от него невозможного. Повернуть войска на Варшаву? Неслыханно! Там стоит мощный французский гарнизон, в Польше от его армии, порядком ослабевшей в ходе тяжёлой зимней кампании, совсем ничего не останется.