Чтение онлайн

– Что всё это значит?!

– Я люблю её, - проговорил государь.

– Ах, любишь?

– Да, представь себе, - Александр не глядел на сестру.

– И что, твоему роману с Мари пришёл конец?
– Като была нынче язвительна и прекрасна, и жемчужно-серое платье с белым стоячим воротником шло ей необычайно, и Александр снова вспомнил всё то, что испытывал к ней.

– Тебе какая разница?

– Большая. Ты не подумал, что она может забеременеть и родить тебе ребенка?
– спросила девушка.

"Я на то и рассчитываю", - усмехнулся про себя Александр, а сам только пожал плечами.

Екатерина пребывала в отчаянии от равнодушия брата, совпавшего с равнодушием его официальной фаворитки, которая не высказала ни ревности, ни страха потерять своё положение при Дворе. Марья Антоновна отличалась редким отсутствием всяких амбиций, и Като просто не могла понять и принять такой жизненной позиции. "Вот корова тупая", - с гневом думала Екатерина, вспоминая их давешнюю беседу. В облике Мари и впрямь было нечто от коровы - высокая, крупная, с лицом округлым, но правильным, и широко расставленными тёмно-карими глазами, и голос у неё грудной, низкий. На предупреждения Като она отвечала с насмешкой: "Он натешится и вернётся ко мне. Не беспокойтесь, Ваше Высочество".

"Он погубит Россию", - решила про себя Като, глядя на брата.
– "Эта Анжелика начнёт мешаться в его дела, упросит вызвать своего ненаглядного дядюшку в Петербург, а мне придется идти замуж либо за Ойгена Вюртемебергского, либо за Лео Саксен-Кобургского, либо ещё за кого..." Мишеля Долгорукова, её друга и союзника, сошлют в дальний сибирский гарнизон. Но с "немцами" расправа будет особенно чудовищной. Ливена вышлют в Туруханск военным губернатором, а Будберга - в какую-нибудь Пензу гражданским, либо их обоих обвинят в измене и казнят.

"Я убью её", - подумала Като. Внезапная мысль пришла ей в голову. Кто-то рассказывал ей о серной кислоте - или она читала. Это вещество выжигает любую живую материю, в том числе, человеческую кожу, оставляя глубокие, неизгладимые шрамы, уродуя лицо до полной неузнаваемости. Плеснуть на эту белую, как лепесток лилии, кожу кислотой - и всё, первая красавица станет сущим уродом, а её, екатеринин, брат, питающий сильное отвращение к обезображенным людям, оттолкнет любовницу от себя... Дело за малым - осталось достать кислоту и людей, готовых на это злодеяние.

Анж кожей чувствовала все то, что говорилось и совершалось вокруг неё. В том числе, и чувства Като, помышляющей о том, как бы заставить Анжелику подольше помучиться. Княжна знала прекрасно, что мотив у принцессы простой - банальная ревность, ибо она любит императора так же как она сама - Адама. И князя Волконского, пожирающего её взглядом даже в присутствии своей законной супруги, даже в присутствии своего повелителя, которому сей генерал был предан безусловно, она тоже видела. И ощущала всех этих дам, господ, чьих имен она не знала и знать не хотела - они были "проклятые москали", враги, соперники и завистники. Анж вспомнинала, как сидела здесь же, в ложе с дядей, наслаждалась его обществом, музыкой, собой... Воспоминания эти причиняли ей боль; "властелин одной четвёртой части суши" не мог никак заменить ей Адама. И никто не мог. "У меня один король. И вот этот - не он", - думала княжна. Ей хотелось сбежать в Вильну, обнять Адама с мороза, ощутить его запах, тепло его тела, впиться устами в уста и шепнуть потом, когда губы распухнут и онемеют от поцелуев: "Я здесь. Я вернулась. И никуда не уеду". Воображая всё это, Анжелика сжимала край балюстрады и невидящими глазами глядела на сцену. Ей осталось одно - и она свободна. Раз и навсегда. Она следила за князем Волконским. Он отвечал на её взгляды, и княжне на миг показалось - сейчас он встанет с места и, не обращая внимания на присутствие третьих лиц, подойдёт к ней, яростно схватит её за руку, уведёт отсюда...

Тут девушка и в самом деле приметила какое-то движение в ложе Волконских. В неё зашёл молодой человек в шинели, на ходу прилизывая ладонью торчащие волосы. Двое слуг несли в руках скатанные куски цветной материи. Он что-то сказал князю Петру. Тот вскочил с места - и его жена тоже. Княгиня даже захлопала в ладоши ни с того ни с сего, хоть до конца действия было ещё далеко, а потом оба - и генерал, и этот незнакомец с флигель-адъютантским аксельбантом - проследовали в ложу государя.

Анд почувствовала, что от вошедшего пахнет морозом, потом, табаком и какими-то духами. Она мельком взглянула на него. Александр встал.

– Полковник Ставицкий к Вашему Величеству, - глухо произнес Волконский.
– С вестями с фронта.

Александр выжидающе посмотрел на гостя и на свёртки. Увидев их вблизи, Анж догадалась, что это знамёна. Государь сделал жест рукой. Их развернули. Французские легионерские орлы; надписи "Les 54Хme chasseurs", "Les 16Хme dragons". Император выразительно посмотрел на сестру. Подмигнул княжне Войцеховской. Ставицкий зачастил, как по-писанному: "Блестящая и безоговорочная победа русского оружия в генеральном сражении под городком Эйлау...", "Армия французов готовит пути к отступлению...", "Блистательный прорыв князя Багратиона спас положение...". Император просиял лицом. Всё происходило словно по сне. Победа! Анж оказалась права. Государь обнял гонца, поцеловал его в щетинистую щёку.

– Вам - Анну 3-й степени, - сказал он полковнику, а потом дал знак остановить музыку. Оркестранты замерли с инструментами в руках; певец осёкся на полуслове арии; все зрители зашептали: "La victoire... La bonne nouvelle... Bennigsen... Bagration".

Государь торжествующе произнес:

– Друзья мои! Спешу вас поздравить с победой нашей армии в Пруссии! Виват русскому оружию!

Оркестр заиграл "Гром победы, раздавайся", потом - встречный марш Преображенского полка, но музыка тонула во взбудораженных криках зрителей и аплодисментах. Государь вновь захватил толпу, он вновь, как и после гибели отца, как и накануне Аустерлица, чувствовал себя обожаемым монархом, высшим существом, полубогом. Бравурная музыка; тысячи восхищённых глаз, глядящих на него, помазанника Божьего. Радость и волнение людей были понятны - у многих близкие находились там, в тёмной и заснеженной Пруссии, и он, словно архангел Гавриил, принес им благую весть - жертвы были не зря, узурпатора мы победим, за разгром при Аустерлице мы отомстили. И только Анж была спокойна. Всё идёт по плану, завтра Бенкендорфа ждет большой абшид, который будет стоить ему карьеры.

ГЛАВА 11

Санкт-Петербург, февраль 1807 года

Алекс ничего не знал ни о прибытии Ставицкого, ни об отношениях Анж с государем, ни о том, что произошло вечером в театре. Он спал; видел во сне кошек - царапающих его колени, ластящихся к его ногам, белых, серых, полосатых, чёрных, рыжих... Барон кошек никогда не любил, и сон ему не понравился. К тому же, проснувшись утром, он почувствовал, что у него сильно заболело и распухло горло, а это совсем некстати. Он задумался о княжне Войцеховской и решил про себя: "Отравит при первой же возможности". Задумался о других своих женщинах. С горечью признал, что судьба его - помереть в одиночестве. Друзья - только друзья оставались: Воронцов-англичанин, соня и сибарит Лео, Жанно, Бригген... "Юргиса же убили", - спохватился он. Вспомнил, как оно всё было - там, на Эйлаутском кладбище. Слишком страшно. Да, Алекс впервые принял участие в столь масштабном сражении, но даже видавшие виды воины утверждали, что это слишком кроваво. Если бы не Багратион, этот "неистовый Роланд", то повторилась бы Аустерлицкая катастрофа.

Сердце у Алекса забилось часто, он оцепенел - так бывает, когда просыпаешься от ночного кошмара - страх, испытываемый в сновидении, настолько силен, что будит сновидца. Это воспоминание об усеянной трупами людей и лошадей снежной равнине, о кровопролитье под метелью, о рукопашных боях стало для барона таким вот кошмаром.

Он плохо помнил, как защищал Кёнигсберг, как стрелял в воздух, отгоняя стаи мародеров, помнил только душный смрад госпиталя, какую-то комнатку, на постели - белый как мел Иоганн фон Ливен, спрашивающий его: "Где Юрген? Он умер, да?", и Алекс ничего не знает. Генерал держался мужественно, по-спартански, хотя потерял массу крови, две кости - в крошку, боль, должно быть, адская, но улыбался и даже находил в себе силы шутить. "Грозятся мне это отрезать", - показал он тогда рукой чуть пониже своего правого колена.
– "Но говорят по-латыни, а я в ней не силён. Кузена вашего бы сюда, пусть их убедит, что я ещё побегаю". На бледном запястье графа виднелся браслет из волос возлюбленной, и Бенкендорф радовался, что Ливен не заговаривает об Эрике. "Будете в Петербурге - на вас накинется Mutti с расспросами. Бюллетени придут, Кристхен так и так всё узнает", - продолжал граф.
– "Так вот, скажите ей, что у меня царапина и ничего страшного..." - тут Иоганн вконец потерял силы и смежил веки.

..."А Юргиса же убило", - вновь повторил про себя Алекс. Бриггена он нашёл в пограничном состоянии. Георг тогда только что перенес операцию по извлечению пуль и осколков, и Алекса не хотели к нему пускать, но потом, когда барон солгал, что он приходится братом больному, провели к нему. Кровавые бинты сковывали грудь, спину и плечи друга его детства. Простыня под спиной тоже была грязно-бурого цвета. В лице - милом, широком, веснушчатом, - ни кровинки, и губы сизые, и только грудь ещё вздымалась. "Юргис, друг, ты как?" - заговорил поручик по-латышски, взяв его за руку, но Бригген молчал, и смертная безмятежность не сходила с его лица. "Не умирай, ладно?" - шептал Алекс, и глаза его были полны слез.
– "Мы ждём тебя, и земля тебя твоя ждет, и мать твоя сойдёт с ума, если ты не выкарабкаешься. Не умирай. Вернись". Но Георг Магнус фон дер Бригген, бастард лифляндского барона от латышки, когда-то звавшийся Юргисом Озолисом, пребывал в иных, лучших и более гармоничных мирах, и не слышал голоса своего друга.