Чтение онлайн

Конечно, и опять-таки какъ Маратъ, Робеспьеръ видитъ вокругъ себя лишь «негодяевъ, интригановъ и изм?нниковъ». Конечно, у него, какъ и у Марата, разсудокъ извращенъ: «Мн? н?тъ надобности обдумывать, сказалъ онъ Гарату, я всегда полагаюсь на свои первыя впечатл?нія». — Для него «лучшіе аргументы — его подозр?нія»; — и противъ этихъ подозр?ній безсильна даже осязательная очевидность: такъ, 4 сентября 1792 г. въ интимномъ разговор? онъ говоритъ Петіону: «И вотъ, я ув?ренъ, что Бриссо продался герцогу Брауншвейгскому»; — на что Петіонъ ему зам?тилъ, что герцогъ первый снесъ бы голову Бриссо, — и тотъ не такъ глупъ, чтобы въ этомъ усомниться.

Конечно, онъ подобно Марату сочиняетъ для себя романы, правда, мен?е нел?пые, бол?е тщательно разработанные. Такъ онъ изложилъ Гарату ц?лую исторію жирондинскихъ заговоровъ по всей Европ?, — и на вопросъ Гарата, вполн? ли онъ ув?ренъ въ томъ, что онъ сказалъ, — онъ отв?тилъ: безусловно!

Эта страшная ув?ренность подобна Маратовой, но хуже ея, ибо списокъ заговорщиковъ у Робеспьера гораздо длинн?е, ч?мъ у Марата; ибо подозрительность Марата политическаго и соціальнаго свойства простирается лишь на аристократовъ и богачей; у Робеспьера она принимаетъ отт?нокъ религіозный и моральный, и потому охватываетъ вдобавокъ атеистовъ и безчестныхъ людей, т. е. всю его партію. Въ этомъ съузившемся мозгу, привыкшемъ распред?лять людей на дв? противоположныя категоріи, хорошихъ или дурныхъ людей, — всякій, кто не съ нимъ, тотъ противъ него, т. е. въ отд?леніи дурныхъ людей, и между этими негодяями всякаго сорта онъ предполагаетъ полное согласіе. «Всякій аристократъ развращенъ, и всякій развращенный челов?къ-аристократъ, ибо республика и общественная мораль одно и то же». Въ виду этого онъ приписываетъ жирондинцамъ страшную систему разрушенія общественной морали: — «Они понимали, говоритъ онъ, что для разрушенія свободы необходимо покровительствовать всему, что оправдываетъ эгоизмъ, сушитъ сердце и искореняетъ идеи той нравственной красоты, которая представляетъ единственный критерій для того, чтобы отличать защитниковъ отъ враговъ челов?чества. Безнравственность есть политическое покушеніе: въ заговор? противъ государства тотъ, кто придерживается матеріализма, или пропов?дуетъ снисходительность; тотъ, кто своимъ поведеніемъ вводитъ въ соблазнъ и распущенъ въ своихъ нравахъ; тотъ, кто занимается ажіотажемъ; кто слишкомъ хорошо об?даетъ, кто пороченъ; кто интригуетъ, преувеличиваетъ и труситъ; тотъ кто возбуждаетъ народъ, кто его развращаетъ, обманываетъ, — кто осуждаетъ народъ, однимъ словомъ, всякій, кто не грядетъ прямо, предписаннымъ шагомъ, по узкой тропинк?, начертанной Робеспьеромъ согласно съ принципами.

При такихъ условіяхъ гильотин? подлежатъ уже не сотни тысячъ, какъ у Марата, а милліоны, какъ пропов?дуетъ Бодо, Жанъ-Бонъ Сентъ-Андре и Гюффруа. Робеспьеръ это знаетъ, и въ своемъ кабинет? самъ съ собой онъ видитъ это ясно, а при такихъ условіяхъ, какъ онъ ни склоненъ отлынивать отъ д?йствій и довольствоваться фразой, затыкать свои ц?ломудренныя уши, поднимать къ небу свои глаза пропов?дника, онъ не можетъ не вид?ть подъ своими незапятнанными ногами потоковъ крови, проливаемыхъ чудовищемъ, которое онъ создалъ и направилъ. Обыкновенно онъ довольствуется т?мъ, что оправдываетъ это чудовище, но уже случается, что, искушаемый обстоятельствами, онъ самъ указываетъ ему добычу. Наконецъ онъ самъ ищетъ живой добычи, ловитъ ее въ с?ти своей риторики; онъ устраняетъ властнымъ жестомъ руки друзей, женъ, матерей, молящихъ о пощад?; онъ говоритъ въ Конвент?: «Должны ли республиканки отказываться отъ званія гражданокъ ради своихъ мужей? На несчастныхъ, которые бьются въ с?тяхъ, онъ неожиданно набрасываетъ петлю, чтобы поскор?е ихъ задушить{62}. И всего этого еще недостаточно; наконецъ, самъ Робеспьеръ вызываетъ и направляетъ агентовъ, которымъ поручается какъ можно скор?е очистить тюрьмы посредствомъ гильотины. При такихъ условіяхъ въ немъ пробуждаются разрушительные инстинкты, долго сдерживаемые цивилизаціей. Его кошачья физіономія, сначала напоминавшая «домашнюю кошку, безпокойную, но довольно кроткую, принимаетъ злое выраженіе дикой кошки, и потомъ свир?пый видъ кошки — тигра. Въ Учредительномъ собраніи онъ говоритъ не иначе, какъ со стенаніями; въ Конвент? не иначе, какъ съ п?ной у рта»{63}).

Такимъ образомъ, сн?даемый внутреннимъ ядомъ, его организмъ физически развинчивается, какъ у Марата, но при другихъ симптомахъ. Когда онъ говоритъ съ трибуны, руки его судорожно сжимаются, его плечи и шею передергиваетъ; цв?тъ лица его желчный, землистый; глаза его моргаютъ изъ-за очковъ, — и какой это взглядъ! «Ахъ, воскликнулъ одинъ изъ монтаньяровъ, вы бы голосовали съ нами 9-го термидора, еслибы вы вид?ли его зеленые глаза!» Физически, какъ морально, онъ становится другимъ Маратомъ. Но это Маратъ приличный, робкій по темпераменту, безпокойный, созданный для преподаванія и адвокатскаго словопренія, а не для политической иниціативы, предпочитающей скор?е быть первосвященникомъ, ч?мъ диктаторомъ революціи. Прежде всего, онъ старается остаться политическимъ Грандиссономъ; до конца не только въ публик? и для другихъ, но и для самого себя онъ сохраняетъ маску. И маска пристала къ его лицу; и онъ уже самъ не отд?ляетъ одно отъ другого; никогда еще обманщикъ не окутывалъ такъ тщательно своихъ нам?реній софизмами чтобы уб?дить себя въ томъ, что его маска — его лицо и что онъ говоритъ правду, когда онъ лжетъ.

Если пов?рить ему, онъ ни при чемъ въ сентябрьскихъ убійствахъ. «Еще до этихъ событій онъ пересталъ пос?щать общія собранія Коммуны! Онъ не им?лъ тамъ никакого вліянія!» — Наконецъ, при этомъ «погибъ одинъ лишь невинный — правда, это много. Граждане, плачьте надъ этой жестокой ошибкой. Мы давно ее оплакиваемъ; но пусть ваше горе им?етъ пред?лъ, какъ все въ челов?ческой жизни». — Точно также не онъ вызвалъ арестъ и казнь жирондинцевъ; онъ только откровенно говорилъ о н?сколькихъ членахъ жирондинской комиссіи. Въ Комитет? общественнаго спасенія онъ лишь исполнялъ декреты Конвента, а Конвентъ всегда свободенъ; его называютъ диктаторомъ, но онъ лишь одинъ изъ 700 депутатовъ и его авторитетъ, — если у него есть таковой, — ничто иное, какъ законное вліяніе разума и доброд?тели. Его называютъ убійцей! Но если онъ указалъ на заговорщиковъ, то в?дь это Конвентъ отдалъ ихъ на судъ революціоннаго трибунала, и этотъ трибуналъ ихъ осудилъ. Онъ террористъ! Но если онъ хочетъ упростить судопроизводство, то это ради освобожденія невинныхъ, наказанія виновныхъ и окончательнаго очищенія, которое навсегда обезпечитъ свободу и нравственность! — Онъ самъ готовъ всему этому в?рить прежде, ч?мъ скажетъ, а посл? того, какъ сказалъ, онъ вполн? этому в?ритъ.

Величайшая комедія была разыграна имъ при сотн? тысячъ жителей 8 іюля 1794 г. въ лучшіе дни его славы въ день празднества Высшаго Существа. Это было громкое торжество его доктрины и офиціальнымъ признаніемъ его первосвященства. Въ первый разъ лицо его сіяетъ радостью и энтузіазмъ писаки выливается въ книжныхъ фразахъ.

«Вотъ, восклицаетъ онъ, самая интересная часть челов?чества — Вселенная зд?сь въ сбор?! О природа, какъ величественна и отрадна твоя мощь! Какъ должны бл?дн?ть тираны при мысли объ этомъ праздник?!»

30 Робеспьеръ прив?тствуетъ Верховное Существо 8 іюня 1794 г.

А онъ самъ лучшее украшеніе этого праздника. Онъ избранъ единогласно въ президенты Конвента для того, чтобы руководить всей церемоніей! В?дь онъ основатель новаго культа, единственнаго чистаго культа, который можетъ быть признанъ на земл?. Въ полномъ парад? депутата, въ голубомъ кафтан?, въ нанковыхъ штанахъ до кол?нъ, въ трехцв?тномъ пояс?, шляпа съ плюмажемъ, съ букетомъ цв?товъ и колосьевъ въ рук? — онъ идетъ впереди Конвента и на эстрад? священнод?йствуетъ. Онъ зажигаетъ покровъ, скрывающій статую атеизма и на ея м?ст?, съ помощью искуснаго механизма, вдругъ появляется величественная статуя мудрости? Зат?мъ онъ начинаетъ говорить, снова говоритъ, ув?щевая, пропов?дуя, взывая, поднимаясь душою къ Верховному Существу и съ какими ораторскими зат?ями! Отъ вс?хъ этихъ хитросплетенныхъ періодовъ, отъ вс?хъ этихъ увядшихъ цв?товъ в?етъ запахомъ сакристіи и школы. Онъ съ удовольствіемъ имъ дышитъ и опьяняется имъ. Конечно, въ этотъ моментъ онъ искрененъ, онъ любуется собой безъ колебаній и оговорокъ, онъ въ своихъ глазахъ не только великій писатель и великій ораторъ, но еще великій государственный челов?къ и великій гражданинъ: его искусственно настроенная сов?сть подноситъ ему лишь одн? похвалы. — Нс взгляните назадъ: сзади него, не скрываясь, обнаруживаются нетерп?ніе и антипатія, дантонистъ Лекуэнтръ бравировалъ его въ лицо: ропотъ, оскорбленія и, что всего хуже, сарказмъ доходятъ до его ушей и это въ такой день и въ такомъ м?ст?! Противъ жреца истины, противъ апостола доброд?тели! и какъ эти нев?рующіе посм?ли? Молчаливый, бл?дный, онъ глотаетъ свою злобу и, потерявъ равнов?сіе, бросается съ закрытыми глазами на путь убійства; чего бы ни стоило, нев?рующіе должны погибнуть и сейчасъ. И такъ какъ въ Комитет? общественнаго спасенія «все д?лалось по дов?рію», онъ наедин? съ Кутономъ, не предупредивъ своихъ товарищей, составляетъ, вноситъ въ Конвентъ и заставляетъ его принять страшный законъ преріаля, отдающій жизнь вс?хъ его членовъ въ его власть. Въ своей неловкой посп?шности онъ потребовалъ слишкомъ многаго; сообразивъ, каждый изъ членовъ Конвента начинаетъ трусить за себя; Робеспьеръ принужденъ отступить, протестовать, что его не поняли, допустить исключеніе для депутатовъ, вложить въ ножны ножъ, который онъ уже приставилъ къ горлу своихъ противниковъ. Но онъ не выпустилъ изъ рукъ ножа: онъ наблюдаетъ за ними, онъ, симулируя отступленіе, забившись въ свой уголъ, ждетъ случая, чтобы броситься на нихъ въ другой разъ. Это не замедлитъ, ибо истребительный механизмъ, устроенный ими 22-го преріаля, остается въ его рукахъ. Уединившись въ своемъ частномъ кабинет? по тайной полиціи, онъ распоряжается арестами и первый подписываетъ декретъ, предполагающій заговоры среди заключенныхъ, чтобы съ помощью «мутоновъ», т. е нанятыхъ доносчиковъ, организовать «массовыя поставки» на гильотину (les grandes fournees), «чтобы очистить тюрьмы въ одинъ мигъ». Потомъ онъ будетъ говорить, «что въ теченіе шести нед?ль невозможность д?лать добро и противод?йствовать злу принудили его совершенно отказаться отъ своихъ обязанностей члена Комитета общественнаго спасенія». В?дь это такое наслажденіе однимъ взмахомъ кисти об?лить себя и очернить противника, и если подчасъ, едва внятно прирожденная сов?сть начинаетъ роптать, искусственная сов?сть тотчасъ заставляетъ ее молчать и частную злобу оправдывать предлогомъ общественной пользы; во всякомъ случа? люди, попавшіе на гильотину, были аристократы; а люди, которымъ предстоитъ идти на гильотину — народъ порочный. Такимъ образомъ и средство хорошо, а ц?ль еще лучше.

Но, какъ изв?стно, эти софизмы не помогли на этотъ разъ Робеспьеру, и сорокъ семь дней спустя посл? его великаго торжества Робеспьеръ лежалъ окровавленный въ пріемной комитета Общественнаго спасенія, осужденный на гильотину Конвентомъ, надъ которымъ онъ такъ долго царствовалъ.

«Когда природа и исторія, зам?чаетъ Тэнъ по поводу Робеспьера сговорятся, они создаютъ образъ, до котораго не можетъ достигнуть челов?ческое воображеніе. Ни Мольеръ въ своемъ Тартюф?, ни Шекспиръ въ своемъ Ричард? III не дерзнули выставить лицем?ра, уб?жденнаго въ своей искренности, и Каина, мнящаго себя Авелемъ». Такова господствующая въ якобинской революціи личность; такова и сама революція — снаружи обманчивая маска, внутри отвратительное зр?лище; именемъ гуманитарной теоріи она покрываетъ диктатуру злыхъ, низкихъ страстей; какъ въ ея истинномъ представител?, такъ и въ ней самой свир?пость повсюду проглядываетъ сквозь филантропію, и фразеръ становится палачомъ.

31 Раненый Робеспьеръ въ пріемной комнат? Общественнаго спасенія 28 іюня 1794 г.

Бъ этой аналогіи между жрецомъ террора и революціей проявилось все великое мастерство Тэна. Служа взаимно другъ другу обличеніемъ личность Робеспьера и якобинскій терроръ ярко обнаруживаютъ всю несостоятельность поклоненія якобинцамъ. Это поклоненіе Тэнъ заклеймилъ одной изъ самыхъ удачныхъ и поразительныхъ эпиграммъ, вышедшихъ изъ-подъ его пера, сравнивъ его съ самымъ жалкимъ суев?ріемъ древняго язычества, обличаемаго Климентомъ Александрійскимъ! «Въ Египт?, разсказываетъ этотъ отецъ церкви, святилища храмовъ зав?шаны золотыми тканями: но если вы проникнете въ глубь храма и станете тамъ искать изображенія божества, къ вамъ выйдетъ навстр?чу жрецъ съ важнымъ видомъ, поющій гимнъ на египетскомъ язык?, и немного приподниметъ покрывало, чтобы показать вамъ божество! Что же представляется вашимъ взорамъ? Крокодилъ, или зм?я или какое либо иное опасное животное, возлежащее на пурпуровомъ ковр?!»

Глава шестая

Якобинскій судъ надъ Тэномъ

Какая судьба постигла бы Тэна, если бы онъ былъ современникомъ Робеспьера, легко себ? представить. Но и ц?лое стол?тіе спустя посл? террора см?лая критика Тэна вызвала противъ него сильн?йшее озлобленіе. Уже первые тома исторіи революціи Тэна были встр?чены многими съ большимъ недоброжелательствомъ и вызвали желаніе подорвать авторитетъ знаменитаго писателя. Но сужденія Тэна были подкр?плены такимъ изобиліемъ фактовъ, что не легко было игнорировать ихъ.

При такомъ положеніи д?ла у недоброжелателей Тэна оставался одинъ выходъ: усомниться въ достов?рности фактовъ или, по крайней м?р?, въ безпристрастіи, или даже добросов?стности автора, котораго упрекали въ томъ, что онъ самъ вдался въ обманъ, увлекся приводимыми имъ документами, преувеличивалъ значеніе найденныхъ имъ въ архивахъ свид?тельствъ, произвольно подбиралъ факты, оставляя въ сторон? т?, которые противор?чили его выводамъ. Такія обвиненія д?лались, конечно, большею частью голословно; впрочемъ, были даже попытки обличить Тэна съ документами въ рукахъ. Такъ, въ одномъ изъ ученыхъ французскихъ журналовъ были напечатаны отрывки изъ неизданныхъ бумагъ одного изъ главныхъ д?ятелей французской революціи, аббата Грегуара, съ ц?лью, доказать, что рядомъ съ извлеченными Тэномъ изъ архивовъ жалобами лицъ, пострадавшихъ отъ революціи, — на насилія, грабежи, мятежи и вообще на образъ д?йствія толпы, — можно поставить тысячу фактовъ и свид?тельствъ изъ м?стной и провинціальной жизни, которые могутъ произвести противоположное впечатл?ніе{64}.