Чтение онлайн

Маевский кивнул. Он отлично понял, к чему всё идет.

– Правильно считаешь. Но в суде, который состоялся очень скоро, было доказано, что приватизацию провели незаконно. Вжух – и готово решение по делу. Меня из собственников мигом выкинули. Провели все нужные суды, оформили изъятие, вернули «Чайку» в казну, а казна тотчас провела конкурс, чтобы найти, в чьи заботливые руки пристроить имущество. И чьи же, ты думаешь, это оказались руки? Верно, – вкрадчиво сказал Гройс, хотя Никита не произнес ни слова. – Того самого предпринимателя, который даже не удосужился со мной лично побеседовать. Сделать, так сказать, предложение, от которого я не смог бы отказаться. Смешное существо человек! Столько времени уже прошло… Я и по «Чайке» отгоревал, и к Москве привык заново. А самолюбие мое по-прежнему царапает именно пренебрежение этого заезжего жлоба.

– Что он построил на месте вашей гостиницы?

– Да то же самое и построил. Только гораздо шире, выше и современнее. Вот так бесславно завершилась моя карьера владельца гостиничного бизнеса.

Маевский дважды обошел вокруг клетки, думая, чем бы отвлечь старикана от грустных мыслей. И тут его осенило:

– Михаил Степанович, а ведь у нас есть способ обезвредить Домбровского.

– Это какой же?

– Рассказать тем, чей персонал он подкупал, что происходит. – Маевский даже удивился, что эта очевидная идея не пришла им в голову раньше. – Объяснить, кто за этим стоит. В общем, раскрыть им глаза.

– А доказательства? – осведомился Гройс.

– Фотографии Желтухина!

– Все эти водители, горничные и массажисты на голубом глазу заявят, что покупали у Пономарева наркотики. Дурь он им толкал! Проверенную, отличного качества. Лучше их за такое уволят, чем открутят голову за продажу хозяйских секретов. Поверь, наверняка у всех заготовлена легенда на случай, если их спалят. Я об этом первым делом подумал.

Маевский помрачнел.

– Никита, ты не расстраивайся, – мягко сказал Гройс. – Это и в самом деле лучшее, что мы можем сделать. Перевести, как раньше выражались, стрелки. Пусть Домбровский разбирается не с нами, а с теми, кого он обманывает. Если мы его переключим, он про нас и думать забудет. У него возникнут совсем другого уровня проблемы, куда серьезнее. Но для этого нам надо иметь неопровержимые доказательства. На одних снимках мы далеко не уедем.

Старик закрыл клетку и вернулся в гостиную. Никита поплелся за ним.

– Айнур, сделай нам кофе, пожалуйста! – крикнул Гройс.

– Вы сегодня уже выпили свою порцию! Даже двойную.

– Что за девчонка… – под нос пробормотал старик и повысил голос: – Я тебе за что плачу?! За то, чтобы ты со мной препиралась?!

Айнур появилась в дверях.

– За то, чтобы с вами препираться, я бы с вас брала в два раза больше. Чай могу заварить. Некрепкий, с лимоном.

– Третируешь ты меня. Ладно, давай чай. Будем чаевничать с Никитой…

Маевский представил, что они с Гройсом будут сидеть, а Айнур – хлопотать вокруг, и немедленно метнулся за девушкой на кухню. В четыре руки быстро накрыли в гостиной, и обеденное солнце сверкнуло, отражаясь в розетках, наполненных вареньем.

Айнур всегда расставляла предметы так, что они образовывали законченную и совершенную в своем роде композицию. Однажды на глазах Никиты из трех колосков и драной ветки она за секунду создала икебану, на которую он потом пялился, как дурак, минут десять.

Сам он до знакомства с Гройсом имел одну-единственную здоровенную керамическую кружку грязно-желтого цвета с надписью «Душа компании». Кружку много лет назад подарили родители. К тому времени его лучший друг погиб, невеста сбежала, а двое приятелей разбились в аварии. Единственной его компанией была пищевая моль.

Вкладывала ли мать в подарок какой-то смысл? Или попросту забыла, что случилось с сыном? Никита боялся даже задумываться об этом. Они с кружкой кочевали с одной съемной квартиры на другую.

А потом он оказался в доме Гройса. Посуды здесь было, с его точки зрения, человек на двадцать. И всеми этими тарелками, блюдцами, чашками – невесомыми, прозрачными, как стрекозиные крылья, – старикан пользовался каждый день. «Вещи, которые ты постоянно берешь в руки, не обязательно должны быть красивыми, – уронил он однажды, – но они должны тебе нравиться». Никита похмыкал про себя, а по дороге домой неожиданно завернул в промтовары и купил здоровенную эмалированную чашку, белую, с питерскими домами, нарисованными синим контуром, и надписью «Иди дворами».

Айнур разлила чай и сказала:

– Я буду сливовый пирог печь на полдник. Вам в доставке что-нибудь нужно, Михаил Степанович?

– Вроде бы всё есть.

Гройс положил перед собой тетрадь и ручку. Нарисовал четыре овала, один над тремя другими.

– Значит, ты утверждаешь, что Петя собирался с помощью этой братии шантажировать Домбровского.

Ничего подобного Маевский не утверждал. Но вслух сказал, что это единственное логичное объяснение.

– Согласен. – Гройс подписал в верхнем облаке «Селиванов». – И вероятнее всего, грозили они ему разоблачением. Тогда понятно, зачем понадобилось завербовать троих участников этого, скажем так, синдиката. Преступный синдикат – как звучит! Если с заявлением выступила бы одна Воденникова, ничего бы не произошло. Даже и вдвоем со Светловой они не привлекли бы внимания. А вот трое, с Игнатовым, – совсем другое дело. Он – фигура известная, в своем роде знаменитость. Игнатов – во главе треугольника, две гадалки – по основаниям. И вот тебе, Никитушка, устойчивая фигура… Заявление из такого источника имело бы вес. Надо полагать, именно этим Петя и напугал Пономарева, которого он считал за главного.

– Или собирался напугать, – вставил Маевский. – Может быть, Католик их разоблачил раньше, чем они что-то успели.

– Думаешь, кто-то из этих троих сдал их собственному руководству с потрохами? Нашлось в телеге гнилое колесо?

Никита не был в этом уверен.

– Убили-то всех, Михаил Степанович.

– Ну, для острастки, например. Предателей никто не любит. Но вот каким образом Католик вышел на нашего Петю… Селиванов не настолько был глуп, чтобы по телефону связаться с кем-то из этой троицы. Нет, Никита, Петя как раз был человек исключительно осторожный. И всё же его нашли. На сутки позже, чем остальных, однако отыскали. И прикончили в его собственной комнате. Вот что не укладывается у меня в голове! Если бы Светлову, Воденникову или Игнатова пытали, это бы всё объясняло. Мучили, значит, люди Домбровского свою жертву, пока она не назвала имя. Но убили их всех быстро, без всяких измывательств.

– Знаете, Михаил Степанович, если человеку ствол показать или нож прижать к горлу, он и без всяких пыток всё выложит, – сказал Никита.

– Прав ты, сударь мой, безусловно прав. Что ж, выходит, кто-то из бедолаг от страха выдал Селиванова. Этот поступок, однако, его от смерти не спас. Даже не знаю, отчего я не могу перестать об этом думать, – признался Гройс. – Нам-то, собственно, какое дело до того, каким образом Домбровский нашел шантажистов? О своих шкурах надо беспокоиться… Моя-то, положим, штопаная-перештопаная. Меня не жалко. А вот вы с Айнур молодые.

– А вы как будто старый! – искренне возмутился Маевский.

Гройс невесело улыбнулся.

– Относительно недавно я доказывал одному своему знакомому, что никакой старости не существует… Судьба меня быстро наказала за самодовольство. Ткнула носом, так сказать. Видишь ли, это юности никакой нет. А старость как раз таки есть.

– Как это – юности нету? – рассмеялся Маевский.

– А вот так. Осознает ли человек себя юным? Практически никогда. Юные люди никогда не чувствуют себя так, как должны: в расцвете сил, биения жизни, сияния красоты… Молодость существует только в воспоминаниях. А молодые переживают что угодно – комплексы, безденежье, неразделенную любовь, – кроме осознания, что они юны, прекрасно и восхитительно юны… Вспомни себя! Разве ты наслаждался молодостью?