Чтение онлайн

Сцена перемняется, вмсто ельника — маленькая комнатка у Бетереджа. Мое ршеніе не входить въ Рахилинъ домъ забыто. Я съ благодарностью ощущаю прохладу, тнь и тишину комнаты: пью грогъ (вовсе невдомая мн роскошь въ такое время дня), а добрый старый другъ мой подливаетъ въ него студеной, какъ ледъ холодной воды. При другой обстановк напитокъ этотъ просто ошеломилъ бы меня. На этотъ разъ онъ возбуждаетъ мои нервы. «Взглядъ мой начинаетъ проясняться», какъ предсказывалъ Бетереджъ; и у самого Бетереджа тоже «проясняется взглядъ».

Картина, въ которой я изображаю себя, пожалуй, покажется весьма странною, чтобы не сказать больше. Къ чему прибгаю я на первыхъ порахъ въ такомъ положеніи, которое, полагаю, можно назвать безпримрнымъ? Удаляюсь ли я отъ всякаго общенія съ людьми? Напрягаю ли умъ свой къ изслдованію отвратительной несообразности, которая тмъ не мене изобличаетъ меня съ силою неопровержимаго факта? Спшу ли я съ первымъ поздомъ въ Лондонъ, чтобы посовтоваться съ высокосвдущими людьми и немедленно поднять на ноги сыскное слдствіе? Нтъ. Я принимаю предложенное мн убжище въ томъ дом, куда войдти считалъ для себя униженіемъ, и сижу, прихлебывая водку съ водой, въ обществ стараго слуги, въ десять часовъ утра. Такого ли поступка слдовало ждать отъ человка, поставленнаго въ мое ужасное положеніе? Я могу дать лишь одинъ отвтъ: мн было неазъяснимо отрадно видть предъ собой родное лицо старика Бетереджа, а приготовленный старикомъ Бетереджемъ грогъ такъ помогъ мн, какъ едва ли помогло бы что-нибудь иное при полномъ упадк силъ тлесныхъ и нравственныхъ, которому я подвергся. Вотъ единственное мое оправданіе, и затмъ мн остается лишь удивляться неизмнному соблюденію собственнаго достоинства и строго-логичной послдовательности поведенія во всхъ случайностяхъ жизни отъ колыбели до могилы, которыми обладаетъ мой читатель или читательница.

— Ну, мистеръ Франклинъ, по крайней мр въ одномъ нельзя сомнваться, оказалъ Бетереджъ, бросая шлафрокъ предъ нами на столъ и указывая на него пальцемъ, точно это было живое существо, которое могло его слышать:- начать съ того, что онъ вретъ.

Я вовсе не съ такой утшительной точки зрнія смотрлъ на это дло.

— Я не мене васъ обртаюсь въ невдніи, точно ли я похитилъ алмазъ, сказалъ я:- но вотъ что свидтельствуетъ противъ меня! Пятно на шлафрок, имя на шлафрок — это факты.

Бетереджъ подвидъ со стола мой стаканъ и убдительно сунулъ его мн въ руку.

— Факты? повторилъ онъ: — хватите еще капельку грогу, мистеръ Франклинъ, а вы отршитесь отъ слабости врить фактамъ! Подтасовка, сэръ! продолжилъ онъ, таинственно понизивъ голосъ:- вотъ какъ я объясняю эту загадку. Гд-нибудь да подтасовано, — и вамъ съ вами слдуетъ разыскать это. Не было ли еще чего въ жестяномъ ящик, когда вы опускали туда руку?

Вопросъ этотъ мигомъ напомнилъ мн о письм, которое лежало у меня въ карман. Я досталъ его и развернулъ. Оно было въ нсколько страницъ убористаго почерка. Я съ нетерпніемъ взглянулъ на подпись въконц его: «Розанна Сперманъ».

Какъ только я прочелъ это имя, внезапное воспоминаніе освтило мой умъ, а при свт его возникло внезапное подозрніе.

— Постойте! воскликнулъ я:- вдь Розанна Сперманъ поступала къ тетушк изъ исправительнаго пріюта? Розанна Сперманъ была когда-то воровкой?

— Безспорно, мистеръ Франклинъ. Что же изъ этого, съ вашего позволенія?

— Что изъ этого? Почемъ же мы знаемъ, наконецъ, что кто не она украла алмазъ? Почемъ мы знаемъ, что она не могла умышленно выпачкать мой шлафрокъ въ краск…?

Бетереджъ прервалъ мою рчь, положивъ мн руку на плечо:

— Вы оправдаетесь, мистеръ Франклинъ, это не подлежитъ сомннію. Но я надюсь, что вы оправдаетесь не этимъ способомъ. Просмотрите ея письмо. Во имя справедливости къ памяти этой двушки, просмотрите ея письмо.

Искренность, съ которою онъ сказалъ это, подйствовала на меня, и подйствовала почти какъ выговоръ.

— Вы сами составите себ сужденіе о ея письм, сказалъ я:- я прочту его вслухъ.

Я началъ и прочелъ слдующія отрока:

«Сэръ, я хочу кое-въ-чемъ признаться вамъ. Иное признаніе, несмотря на то что въ немъ заключается бездна горя, можно сдлать въ очень немногихъ словахъ. Мое признаніе можетъ быть сдлано въ трехъ словахъ: я люблю васъ.»

Письмо выпало у меня изъ рукъ. Я взглянулъ на Бетереджа.

— Ради Бога, проговорилъ я:- что это значитъ?

Онъ, казалось, уклонялся отъ отвта на этотъ вопросъ.

— Сегодня утромъ, сэръ, вы были наедин съ хромою Люси, сказалъ онъ: — не говорила ли она чего-нибудь о Розанн Сперманъ?

— Они даже не упомянула имени Розанны Сперманъ.

— Возьмитесь опять за письмо, мистеръ Франклинъ. — Я вамъ прямо скажу, что мн вовсе не по-сердцу огорчить васъ посл того, что вамъ пришлось уже вынести. Пусть она сама за себя говоритъ, сэръ. Да не забывайте своего грогу. Для вашей же пользы, не забывайте грогу.

Я продолжилъ чтеніе письма.

«Мн было бы очень позорно сознаться, еслибъ я оставалась въ живыхъ въ то время, когда вы будете читать это. Но когда вы найдете это письмо, я буду мертва, и покину землю. Вотъ что придаетъ мн смлости. Даже могилы не останется, чтобы напомнить обо мн. Мн можно говорить правду, когда зыбучіе пески готовы схоронить меня, посл того какъ напишутся эти слова.

«Кром того, вы найдете въ моемъ тайник вашъ шлафрокъ, запачканный краской, и пожелаете знать, какъ это случалось, что спрятала его именно я? И почему я ничего не говорила вамъ, пока жила на свт? На это у меня только одно объясненіе. Вс эти странности происходили отъ того, что я насъ любила.

«Я не стану докучать вамъ разказомь о себ или о о моей жизни до того времени какъ вы пріхали въ домъ моей госпожи. Леди Вериндеръ взяла меня въ исправительномъ пріют. Въ пріютъ я перешла изъ тюрьмы. Посадили меня въ тюрьму за то, что я была воровка. Воровала я, потому что мать моя бродила во улицамъ безъ пристанища, когда я была еще маленькою двочкой. Уличною же бродягой мать моя стала вслдствіе того, что джентльменъ, бывшій моимъ отцомъ, бросилъ ее. Нтъ надобности распространяться о такой обыкновенной исторіи. Она и безъ того слишкомъ часто разказывается въ газетахъ.

«Леди Вериндеръ была очень добра ко мн, и мистеръ Бетереджъ также былъ весьма добръ. Они двое, да еще надзирательница въ исправительномъ пріют, вотъ единственные добрые люди, которыхъ я встрчала во всю свою жизнь.

«Я могла бы прожить на своемъ мст — не счастливо, — но все-таки прожить, не будь вашего посщенія. Васъ я не упрекаю, сэръ. Это моя вина, вся вина моя. Помните ли то утро какъ вы, отыскивая мистера Бетереджа, вышли къ намъ изъ-за песчаныхъ холмовъ? Вы показались мн сказочнымъ принцемъ. Вы были похожи на суженаго, который является ко мн. Я еще не видывала человка, столь достойнаго обожанія. Что-то похожее на вкушеніе земнаго счастія, котораго я никогда еще не знавала, взыграло во мн въ тотъ же мигъ, какъ я увидла васъ. Не смйтесь надъ этимъ, если въ силахъ. О, еслибъ я могла дать вамъ почувствовать, какъ это нешуточно во мн!

«Я вернулась домой, написала въ своемъ рабочемъ ящичк ваше имя вмст съ моимъ и начертила подъ ними узелъ врныхъ любовниковъ. Тутъ какой-то демонъ, нтъ, лучше сказать, какой-то добрый ангелъ, шепнулъ мн: «поди, поглядись въ зеркало». Зеркало оказало мн… все равно, что бы то ни было. Я была слишкомъ глупа, чтобы внять предостереженію. Я все больше и больше влюблялась въ васъ, точно леди равнаго съ вами званія, или первая изъ всхъ красавицъ, которыми вы любовались. Я старалась, — Боже мой, какъ старалась! — чтобъ вы взглянули на меня. Еслибы вы знали какъ я плакала по ночамъ съ горя и досады, что вы никогда не замчали меня, вы, быть-можетъ, пожалли бы обо мн и хоть изрдка дарили бы меня взглядомъ, чтобъ я могла жить имъ.