Чтение онлайн

— Господи, — сказала она коротко и рзко, — разумется, за вами потому и наблюдаютъ, что городъ малъ, это само собой понятно. Въ большомъ город вы не были бы единственнымъ человкомъ, привлекающимъ къ себ вниманіе.

Этотъ холодный и въ высшей степени справедливый отвтъ въ первую минуту просто возбудилъ въ немъ удивленіе. Онъ готовъ былъ объяснить его желаніемъ сказать ему чуть не любезность, но раздумалъ. Она была слишкомъ раздражена, слишкомъ много имла противъ него, а кром того уже слишкомъ обезцнивала его личное значеніе. Это немного оскорбило его. Чмъ же былъ онъ въ ея глазахъ? Совершенно обыкновеннымъ, чужимъ человкомъ въ маленькомъ город, человкомъ, выдляющимся только въ силу того, что онъ чужой и въ маленькомъ город, да еще носитъ желтое платье. Онъ сказалъ съ нкоторой горечью:

— А не говорятъ ли еще, что я однажды написалъ непристойные стихи на одномъ памятник, на памятник Мины Мескъ? Не было ли кого-нибудь, кто бы это видлъ? Потому что это было; да, правда, было. Правда и то, что я заходилъ въ городскую аптеку и потребовалъ себ лекарства отъ одной гнусной болзни, написавъ названіе этого лекарства на клочк бумажки, и что лекарства этого я не получилъ, потому что у меня не было рецепта. А то вотъ еще что я думаю: не разсказалъ ли вамъ Минутта, что я однажды предлагалъ ему двсти кронъ за то, чтобы онъ призналъ себя отцомъ моего ребенка? Это тоже чистйшая правда, Минутта самъ можетъ это подтвердить. Ахъ, я могъ бы и еще указать много врныхъ случаевъ…

— Нтъ, не нужно, этого ужъ достаточно, — сказала она ршительно. И, жестко и холодно глядя на него, она напомнила ему о посланныхъ имъ самому себ телеграммахъ, оповщающихъ о его богатств, о скрипичномъ ящик, съ которымъ онъ разъзжалъ, не имя скрипки и даже не умя играть; о многихъ вещахъ, обо всхъ его плутняхъ, даже о медали за спасеніе, которую онъ, по собственному признанію, также не заслужилъ честнымъ путемъ; она обо всемъ напомнила ему и не пощадила его: каждая мелочь въ эту минуту получила для нея значеніе, и она дала ему понять, что теперь она убдилась: вс т дурныя черты и поступки, которые она прежде считала просто его вымысломъ, дйствительно являются его чертами и поступками. Да, онъ несомннно — наглая и двусмысленная личность! — И вотъ, будучи такимъ-то, — сказала она, — вы тмъ не мене пытаетесь добиться меня, заставить меня совершить немыслимое, совершить безуміе. Въ васъ нтъ ни стыда ни совсти, у васъ нтъ сердца для другихъ, а только для себя, вы только все объясняетесь и объясняетесь…

Въ это мгновенье разговоръ ихъ прервалъ докторъ Стенерсенъ; который торопливо прибжалъ изъ залы и казался очень озабоченнымъ… — Слушайте, фрейлейнъ Килландъ, вамъ пора итти, сейчасъ будемъ ставить живыя картины.

Съ этими словами докторъ исчезъ.

Приступили къ исполненію новаго музыкальнаго номера, и въ зал послышалось движеніе. Дагни наклонилась и заглянула въ дверь; затмъ она снова обернулась къ Нагелю и сказала:

— Вотъ Марта и возвращается.

Пауза.

— Слышите, что я говорю?

— Слышу, слышу, — отозвался онъ разсянно. Онъ не поднималъ глазъ, а только продолжалъ передвигать полный бокалъ, не отпивая изъ него и все ниже и ниже склоняя голову къ столу.

— Шш… ш!.. — сказала она насмшливо. — Вотъ опять играютъ; не правда ли; когда слышишь подобную музыку, то хочется сидть на нкоторомъ разстояніи, гд-нибудь въ сосдней комнат, съ рукой любимаго существа въ своей рук… не такъ ли вы говорили? Кажется, это тотъ самый вальсъ Ланнера, и вотъ, когда Марта придетъ…

Но на этотъ разъ она, повидимому, тотчасъ пожалла о своихъ колкихъ словахъ, потому что сразу замолчала, взглядъ ея смягчился, и она нервно поправилась на своемъ стул, усвшись поглубже. Онъ все еще сидлъ, низко опустивъ голову; она только видла, что грудь его дышитъ коротко и нервно. Она встала, взяла свой бокалъ и хотла сказать пару дружелюбныхъ словъ на прощанье, чтобы смягчить его боль; и она начала:

— Ну, теперь мн надо итти, — сказала она.

Онъ быстро взглянулъ на нее, всталъ также и взялъ свой бокалъ. Они оба пили молча. Онъ длалъ надъ собой усиліе, чтобы рука его не дрожала; она видла, какъ онъ борется съ собою, чтобы сохранить спокойствіе въ лиц; и вдругъ этотъ человкъ, котораго она только-что хотла уничтожитъ, убить своими насмшками, сказалъ совершенно равнодушно и въ высшей степени вжливо:

— Да, чтобы не забыть, фрейлейнъ: будьте такъ любезны… я, пожалуй, ужъ больше не увижу васъ… Будьте такъ любезны, при случа, когда будете писать своему жениху, напомните ему, пожалуйста, о двухъ сорочкахъ, которыя онъ два года тому назадъ общалъ Минутт. Извините меня, пожалуйста, что я вмшиваюсь въ это дло, ничуть меня не касающееся, но я это длаю ради Минутты. Я надюсь, вы простите мою навязчивость. Упомяните только, что рчь идетъ о двухъ шерстяныхъ сорочкахъ; онъ, наврное, припомнитъ.

Она стояла пораженная какъ громомъ; открывъ ротъ, смотрла она на него, не находя отвта, и даже забыла поставить бокалъ на столъ. Это продолжалось цлую минуту. Однако она скоро овладла собою, бросила ему бшеный взглядъ, исполненный всего того возмущенія, которое поднялось въ ней; пара глазъ дала ему уничтожающій отвтъ, и затмъ она повернулась къ нему спиной и удалилась.

Повидимому она совсмъ забыла о томъ, что судья и адьюнктъ сидятъ за своимъ столикомъ, ожидая ее.

Нагель снова слъ. Плечи его опять стали вздрагивать, и нсколько разъ онъ машинально хватался за голову. Онъ сидлъ на своемъ мст, сгорбившись и опустившись. Когда Марта подошла, онъ вскочилъ; лицо его озарилось благодарностью; онъ придвинулъ ей стулъ.

— Какая вы добрая, какая вы добрая! — сказалъ онъ. — Садитесь сюда, я буду васъ очень занимать, я разскажу вамъ цлый міръ всевозможныхъ исторій, если хотите; вы только посмотрите, какъ я буду занимать васъ, если вы сядете. Милая, сядьте! Ну, а если хотите, то идите, только мн вдь можно проводить васъ, не правда ли? Я никогда не буду противорчить вамъ, никогда. Скажите, не хотите ли выпитъ самую маленькую рюмочку вина? А я разскажу вамъ что-нибудь веселенькое, чтобы вы не скучали. Я такъ радъ, что вы вернулись; Боже, какое блаженство слушать, какъ вы сметесь, вы, всегда такая серьезная! Вдь въ зал не очень интересно, не правда ли? Лучше намъ посидть немножко здсь; и потомъ, тамъ ужъ слишкомъ жарко. Сядьте же!

Марта замшкалась, но потомъ все же сла.

Нагель говоритъ безъ-умолку, разсказываетъ ей всевозможные комическіе случаи и приключенія, подшучиваетъ надъ тмъ. надъ другимъ, лихорадочно, напряженно, опасаясь, какъ бы она не ушла, лишь только онъ умолкнетъ. Онъ болтаетъ съ затрудненіемъ, до головокруженія, безпомощно хватаясь за голову, чтобы уловить утерянную нить разсказа, а Марта. воображая, что и это онъ длаетъ для комизма, въ простот души хохочетъ. Она не скучаетъ, ея старое сердце таетъ, и она сама пускается въ болтовню. Какъ она замчательно тепла и наивна! Когда онъ замтилъ, что жизнь прямо-таки непостижимо бдна, — не правда ли? — она отвтила: "Выпьемъ за жизнь!" — она, эта женщина, цлые годы влачившая такое жалкое существованіе и продававшая два-три яичка на базар… Нтъ, жизнь вовсе ужъ не такъ плоха, а иногда даже прямо прекрасна!

— Часто жизнь прекрасна, — сказала она.

— Да, и въ этомъ вы правы! — отвчалъ онъ. — Ну, теперь намъ надо посмотрть живыя картины! Станемъ въ дверяхъ: тогда намъ можно будетъ опять ссть, если вы захотите. Видно ли вамъ съ вашего мста? А не то я подыму васъ на рукахъ.

Она засмялась и отрицательно покачала головой.

Какъ только онъ увидалъ на сцен Дагни, веселость его тотчасъ упала, взглядъ его сталъ неподвиженъ, онъ видлъ только ее. Онъ смотрлъ, куда направленъ ея взглядъ, съ головы до ногъ поглощалъ ее взоромъ, наблюдалъ выраженіе ея лица, замтилъ, что одна роза на груди ея то подымалась, то опускалась. Она стояла далеко въ глубин, среди длиннаго ряда людей, и ее легко можно было узнать, несмотря на старательную гриммировку. Фрейлейнъ Андресенъ сидла въ середин и представляла королеву. Все вмст, освщенное краснымъ огнемъ, составляло нчто въ род аллегоріи, изображаемой людьми и оружіемъ, которую съ величайшимъ трудомъ и усиліями поставилъ докторъ Стенерсенъ.

— Какъ красиво! — прошептала Марта.

— Да… Что красиво? — спросилъ онъ.

— Тамъ вверху; разв вы не видите? На что же вы тогда смотрите?

И, чтобы не возбудить ея подозрнія, будто онъ смотритъ только на одно пятно, на одну единственную точку картины, онъ сталъ разспрашивать ее, кто именно такой-то и такой-то изъ участниковъ, а самъ, между тмъ, едва ли слышалъ, что она отвчала… Они стояли, пока свтъ почти не погасъ и пока не опустился занавсъ.

Одна живая картина слдовала за другою съ промежутками въ нсколько минутъ; было одиннадцать часовъ: Марта и Нагель все еще стояли и смотрли на послднюю картину. Когда и она кончилась, они снова сли къ столу и стали разговаривать. Старая два! По доброт своей она уступала и теперь уже не заговаривала о томъ, чтобы уйти.