Чтение онлайн

— И я топала ногами и кричала, когда онъ въ первый разъ обратилъ вниманіе на меня? Правда это? — спросила Белла, разсматривая вышеупомянутую ножку.

— Да, моя милая, ты топнула тогда своей маленькой ножкой, запищала своимъ тоненькимъ голоскомъ, и прижалась ко мн со своей крошечной шляпкой (потому что ты при этомъ нарочно сорвала ее съ головы) — отвчалъ отецъ такимъ тономъ, какъ будто это воспоминаніе придавало больше сладости его рому. — Вотъ какъ это было. Однажды въ воскресенье утромъ я вышелъ съ тобой погулять, но не пошелъ въ ту сторону, куда теб хотлось. Тутъ старый джентльменъ, сидвшій невдалек на скамейк, сказалъ мн: «Какая хорошенькая двочка! Очень хорошенькая двочка, многообщающая двочка»… Ты и въ самомъ дл была такая, моя милая.

— Потомъ онъ спросилъ, какъ меня зовутъ, — такъ папа?

— Потомъ онъ спросилъ, какъ тебя зовутъ, мой дружокъ, и какъ моя фамилія. На другое воскресенье мы пошли по той же дорог и опять встртили его, и этимъ все кончилось.

Такъ какъ въ это время у Р. Вильфера тоже кончились и ромъ, и вода, или, другими словами, такъ какъ Р. Вильферъ деликатнйшимъ образомъ далъ понять, что стаканъ его опустлъ, ибо, откинувъ назадъ голову, онъ поставилъ его вверхъ дномъ себ на носъ и на верхнюю губу, то со стороны мистрисъ Вильферъ было бы весьма великодушно наполнить его снова. Но эта героическая женщина, вмсто того, отрывисто сказала: «Пора спать!».

Бутылку убрали, и все семейство разошлось на покой.

— Завтра въ это время, — сказала Лавинія, когда об двушки затворились одн въ своей комнат,- у насъ въ дом будетъ мистеръ Роксмитъ, и мы можемъ быть въ пріятномъ ожиданіи, что намъ перержутъ горло.

— Изъ за этого теб, однакожъ, нтъ причины застить мн свтъ, — отвтила Белла. — Вотъ еще одно изъ удовольствій нищеты. Ну, есть ли какая-нибудь возможность для двушки съ мало-мальски недурными волосами убирать ихъ на ночь при одной хилой свчк передъ зеркальцемъ въ нсколько дюймовъ?

— Ты, однако, подцпила Джорджа Симпсона, какъ ни плохи твои туалетныя принадлежности.

— Ахъ ты, дрянная двчонка! Подцпила Джорджа Симпсона!.. Слушайте, миссъ: не смйте говорить о такихъ вещахъ, пока для васъ самой не настанетъ пора подцпливать, какъ вы выражаетесь.

— А можетъ быть, пора эта настала — почемъ знать? — пробормотала Лавви, тряхнувъ головой.

— Что ты сказала? — рзко спросила Белла. — Повторите, что вы сказали, миссъ?

Лавви не повторила и не объяснилась, а Белла, занятая расчесываньемъ своихъ волосъ, перешла мало-по-малу къ жалобамъ на страданія, сопряженныя съ нищетою, ссылаясь въ доказательство на то, что ей нечего надть, не въ чемъ выйти изъ дому, не передъ чмъ одваться, кром какого-то отвратительнаго ящика, замняющаго туалетъ, и что вдобавокъ ко всему приходится еще пускать въ домъ подозрительныхъ жильцовъ. На это послднее обстоятельство она жаловалась особенно, какъ на верхъ злополучія, и, конечно, жаловалась бы еще больше, если бы знала, что если у мистера Юлія Гандфорда есть на свт двойникъ, такъ это мистеръ Джонъ Роксмитъ.

Противъ одного углового дома въ Лондон, неподалеку отъ Кэвендишъ-Сквера, въ теченіе многихъ лтъ сидлъ человкъ съ деревянной ногой, въ холодную погоду опускавшій другую, природную ногу въ корзинку, и снискивалъ себ пропитаніе слдующимъ образомъ: каждое утро, въ восемь часовъ онъ приходилъ, ковыляя на деревяшк, на свой обычный уголъ и приносилъ съ собой стулъ, небольшую ширмочную раму, складные козелки, доску, корзинку и дождевой зонтикъ, — все связанное вмст. По разборк, доска съ козелками превращалась въ прилавокъ, изъ корзинки вынимались фрукты и разныя сласти и раскладывались небольшими кучками на прилавк для продажи, а пустая корзинка превращалась въ грлку для ноги. Раскрытая ширмочная рама обвшивалась большимъ выборомъ грошевыхъ балладъ и принимала видъ обтянутыхъ ширмъ, между половинками которыхъ помщался стулъ для продавца. Всевозможныя состоянія погоды заставали тутъ этого человка на его деревянномъ стул, придвинутомъ спинкой къ фонарному столбу. Если погода была дождливая, онъ развертывалъ свой зонтикъ и ставилъ его надъ товаромъ, но никогда не прикрывалъ имъ себя. А когда дождь прекращался, онъ свертывалъ эту свою полинялую собственность и, связавъ ее бичевкой, клалъ подъ козелками поперекъ ихъ, и она спокойно лежала себ тамъ, какъ какой-нибудь вырощенный искусственною выгонкой латукъ, утратившій свой цвтъ и свою упругость отъ чрезмрнаго роста.

Человкъ съ деревянной ногой упрочилъ за собою право на этотъ уголъ постояннымъ своимъ здсь пребываніемъ. Разъ выбравъ мсто стоянки, онъ не передвинулся ни на дюймъ. Непривтливый это былъ уголъ въ зимнюю пору, пыльный — въ лтнюю пору, непривлекательный — во всякую пору. Безпріютныя соломинки и бумажки крутились на немъ вихремъ даже тогда, когда на середин улицы все лежало въ поко; водовозная бочка, огибая его, прыгала, какъ хмльная, и плескалась подл него и мсила на немъ грязь, тогда какъ везд кругомъ было чисто.

На лицевой сторон вывски упомянутаго торговца фруктами и сластями красовался маленькій плакатъ съ слдующею надписью, выведенной его собственнымъ мелкимъ почеркомъ:

Комиссіи исполняю Тся съ точно Стью отъ Дамъ и Джентльменовъ Остаюсь вашъ по Корный слуга Сайлесъ Веггъ.

Съ теченіемъ времени онъ не только убдился въ томъ, что онъ штатный разсыльный отъ углового дома (хотя ему поручалось не боле полудюжины кой-какихъ комиссій въ годъ, да и то только отъ кого-нибудь изъ прислуги), но и ршилъ, кром того, что онъ должностной человкъ при этомъ дом,- вассалъ, обязанный служить ему врой и правдой. По этой причин онъ всегда говорилъ о немъ «нашъ домъ», и хотя свднія его о томъ, что происходило въ дом, были по большей части гадательныя и, говоря вообще, ошибочныя, онъ тмъ не мене полагалъ, что знаетъ вс его тайны. По той же причин онъ прикасался къ шляп всякій разъ, какъ замчалъ, что кто-нибудь изъ обитателей дома показывался у окна. На самомъ же дл онъ такъ мало зналъ объ этихъ жильцахъ, что называлъ ихъ именами собственнаго изобртенія, какъ напримръ: «миссъ Элизабетъ», «мастеръ Джорджъ», «тетушка Дженъ», «дядюшка Паркеръ», не имя ни малйшаго основанія ни для одного изъ этихъ обозначеній, въ особенности для послдняго, котораго именно поэтому, вроятно, и держался упорно.

Его воображеніе такъ же сильно разыгрывалось и по отношенію къ самому дому, какъ по отношенію къ его жильцамъ и ихъ жизни. Онъ никогда не приближался къ нему и на длину коротенькой, толстой черной водопроводной трубы, вползавшей съ задняго двора черезъ дверь въ сырой каменный корридоръ и походившей боле на превосходно «принявшуюся» къ дому пьявку, чмъ на трубу; но это не помшало ему расположить внутренность дома по собственному плану. Домъ былъ большой и мрачный, со множествомъ тусклыхъ боковыхъ оконъ, съ задними службами безъ оконъ, и ему стоило огромнаго труда сдлать внутреннее расположеніе дома и ясно представить себ назначеніе каждой части по вншнему его виду. Но, разршивъ эту задачу вполн удовлетворительно для себя, онъ былъ увренъ, что даже съ завязанными глазами не заблудится въ этомъ дом и обойдетъ его весь безъ всякаго затрудненія, начиная отъ ршетчатыхъ оконъ чердаковъ подъ высокою кровлей вплоть до огнегасительныхъ снарядовъ передъ главною наружной дверью, которые, казалось, упрашивали всхъ слишкомъ пылкихъ постителей дома, чтобъ они загасили себя прежде, чмъ вступятъ въ это жилище.

Можно съ увренностью сказать, что прилавокъ Сайлеса Вегга былъ самый незаманчивый прилавокъ изъ всхъ убогихъ прилавковъ въ Лондон: посмотришь на его яблоки — почувствуешь боль въ лицевыхъ мускулахъ, посмотришь на апельсины — почувствуешь боль въ желудк, посмотришь на орхи — почувствуешь боль въ зубахъ. Послдній товаръ у него всегда лежалъ посредин, небольшою невзрачною кучкой, на которой стояла маленькая деревянная мрка съ темною внутренностью, соотвтствовавшею цнности одного пенни какъ бы по установленному великой хартіей закону. Быть можетъ, отъ постояннаго вліянія восточнаго втра (уголъ дома выходилъ на востокъ), а можетъ быть, и отъ чего-нибудь другого, только и прилавокъ, и товаръ, и самъ торговецъ были сухи, какъ африканская пустыня. Веггъ былъ человкъ кряжистый и коренастый съ изваяннымъ изъ весьма твердаго матеріала лицомъ, въ которомъ было столько же игры выраженій, какъ въ трещетк ночною сторожа. Когда онъ смялся, это лицо начинало сперва какъ-то дергаться, а потомъ уже грещетка принималась работать.

Короче сказать, это былъ человкъ до того деревянный, что деревянная его нога казалась природной. Наблюдателю съ воображеніемъ онъ всмъ своимъ видомъ могъ внушить почти увренность, что если бы его развитіе не было чмъ-то преждевременно задержано, то еще черезъ какіе-нибудь шесть-семь мсяцевъ у него выросла бы вторая деревянная нога.

Мистеръ Веггъ былъ человкъ наблюдательный или, какъ выражался онъ самъ, «имлъ большую замчательность». Сидя на своемъ стул, спиной къ фонарному столбу, онъ привтствовалъ каждаго изъ ежедневно проходившихъ мимо него людей и внутренно гордился замчательнымъ соотвтствіемъ формы своихъ привтствій общественному положенію каждаго изъ нихъ. Такъ, ректора приходской церкви онъ встрчалъ обыкновенно поклономъ, выражавшимъ свтскую учтивость, но съ оттнкомъ духовной сосредоточенности; доктору онъ отвшивалъ конфиденціальный поклонъ, какъ джентльмену, чье близкое знакомство съ его внутренностями онъ желалъ почтительно засвидтельствовать; дядюшк Паркеру, служившему въ арміи (такъ, по крайней мр, онъ ршилъ про себя), онъ длалъ подъ козырекъ, прикладывая руку къ шляп, чего, впрочемъ, никогда не цнилъ этотъ сердитый, застегнутый на вс пуговицы, краснолицый старый джентльменъ.

Единственный товаръ, не казавшійся залежалымъ во всемъ, чмъ торговалъ Сайлесъ Веггъ, были пряники. Однажды какой-то злополучный мальчуганъ купилъ у него отсырвшаго пряничнаго коня (страшно исхудалаго) вмст съ липкою птичьею клткой, цлый день простоявшей на прилавк. Отпустивъ ему покупки, Веггъ досталъ изъ-подъ стула жестяную коробку, чтобы пополнить изъ нея проданное, и уже хотлъ было снять крышку съ коробки, но вдругъ остановился и сказалъ про себя: «Эге! опять ты явился!»

Эти слова относились къ широкоплечему, сутуловатому, слегка скривившемуся на одинъ бокъ старому джентльмену, съ крепомъ на шляп, въ длинномъ гороховомъ сюртук и съ толстой палкой въ рук, комически сменившему ногами и подходившему къ углу. На немъ были толстые башмаки съ кожаными штиблетами и толстыя перчатки въ род тхъ, какія употребляются при подстрижк живыхъ изгородей. И по одежд, и по тлосложенію, — со своими складками на щекахъ, на лбу, на вкахъ, на губахъ и на ушахъ, но со свтлыми, быстрыми, дтски-любопытными срыми глазами подъ шершавыми бровями и широкополой шляпой, — онъ напоминалъ носорога съ отвислой кожей. Словомъ, это былъ престранный съ виду старый чудакъ во всхъ отношеніяхъ.