Чтение онлайн

Г. Дружиновъ разсуждаетъ такъ: "Вс знаютъ, что бдные люди не могутъ носить опойковыхъ сапоговъ, и потому довольствуются выростковыми; знаютъ также, что никакой бднякъ не можетъ купить шинели съ бобровымъ воротникомъ, и потому носитъ нагольный тулупъ и проч., и проч., и проч. Все это совершенно справедливо, но только къ воспоминанiямъ о писател нисколько не относится"…

Какъ не относится? Да мы желаемъ знать исторiю развитiя писателя, исторiю развитiя его личнаго характера и его взглядовъ на жизнь; а между тмъ бдность бдности рознь. Разные бываютъ виды бдности, и не вс эти виды одинаково отражаются на человк, оставляютъ одинаковыя въ его душ впечатлнiя. Если вамъ говорятъ о человк, что онъ въ дтств былъ очень бденъ, то какъ-будто тотчасъ уже и рисуются передъ вами непремнно нагольный тулупъ и квасные боченки? Бдность можетъ представить вашему воображенiю безъименное рубище, суму и просительное письмо въ тощей, дрожащей рученк; или холодный и голодный уголъ и озлобленныхъ нищетой родителей; или сиротство и чужой кусокъ, бросаемый съ попрекомъ. Все это бдность страдальческая. Но можетъ быть и такая бдность, отъ которой не пострадаютъ нравственныя и физическiя силы ребенка, которая пронесется надъ его головой, незамтно для него самого, такъ что онъ не погнется, не ощутитъ на себ влiянiя ея разрушительнаго дыханiя, а только освжится подъ дуновенiемъ ея холодныхъ крыльевъ. Среди такой бдности еще можно читать романы Радклифъ и спорить съ семинаристами, забывая думать о томъ, что носишь нагольный тулупъ и сидишь на квасномъ боченк.

"Для чего и для кого писано воспоминанiе Г. Иванисова и для чего ученая редакцiя напечатала его?"

Для васъ, г. Дружиновъ, и для насъ также… Неужели вы, любя и уважая писателя, не пожелали бы узнать его коротко, какъ человка? А если вы не можете надяться лично встртить когда-нибудь этого писателя, потомучто его уже нтъ на свт, то откуда же вы его узнаете, какъ не изъ полной, совершеннйшей бiографiи, такой, какихъ у насъ почти еще нтъ и какiя создаются изъ множества разныхъ, преимущественно личныхъ и непосредственныхъ воспоминанiй, въ числ которыхъ пусть будутъ и такiя, какое состряпалъ въ Звенигород г. Иванисовъ? Если бы вс товарищи пензенскаго дтства Блинскаго поступили точно такъ, какъ поступилъ г. Иванисовъ — записали бы и напечатали все чт`o они помнятъ о Блинскомъ, вс его споры, вс мягкiя черты его дтскаго характера и дтской необразованности; если бы и вс товарищи его московской студентской жизни сдлали бы тоже, — какъ вы думаете, хорошо ли бы это было? Можетъ-быть конечно, что въ этихъ воспоминанiяхъ много было бы смшного, мелочного, ничтожнаго; но мы не пренебрегли бы ничмъ, и за то имли бы полнйшую исторiю внутренняго развитiя Блинскаго, опредлившую и его личный характеръ, и характеръ его послдующей дятельности. Г. Иванисовъ мало сказалъ интереснаго; но вдь можно упрекать напримръ г. Панаева за то, что онъ въ своихъ литературныхъ воспоминанiяхъ не собралъ ничего достаточно крупнаго, достойнаго тхъ личностей, съ которыми онъ сходился въ то время, когда и самъ уже былъ литераторомъ, и они были въ полномъ расцвт своихъ талантовъ; а г. Иванисовъ разсказалъ кое-что о ребенк и о томъ времени, когда онъ самъ вроятно былъ ребенкомъ; такъ почему же и воспоминанiю его не быть воспоминанiемъ дтскимъ? Не мшайте же ему вспоминать!.. Да, г. Дружиновъ, если вы истинно любите память Блинскаго или другого достопамятнаго человка, то никому не мшайте разсказывать вамъ о нихъ, особенно людямъ, лично ихъ знавшимъ. Пусть и дти лепечутъ, слушайте и ихъ дтскiй лепетъ; и онъ можетъ пригодиться вамъ, когда вы хотите составить себ полное и отчетливое понятiе о дорогой вамъ личности. Пусть даже кто-нибудь и неблагопрiятно взглянетъ на эту личность, — слушайте и не обижайтесь, если не имете данныхъ опровергнуть показанiе, какъ ложь и клевету: намъ нуженъ не панегирикъ, а исторiя человка. Но г. Иванисовъ не клеветалъ; въ его воспоминанiи слышится только дтскiй лепетъ. Чт'oжь? Тмъ больше чистосердечiя, больше простоты — правды. Между тмъ посмотрите: этотъ маленькiй спорщикъ, длающiй поспешное заключенiе о роман Радклифъ по картинк, изображающей кости, уже не остается для васъ отвлеченной фигурой бднаго мальчика, а становится чмъ-то осязаемымъ, рельефнымъ образомъ, живымъ человкомъ…

Еще разъ: не пренебрегайте мелкими чертами; он, собравшись во множеств, могутъ сами собою, безъ всякаго съ вашей стороны напряженiя, изобразить вамъ живого человка, и онъ будетъ вамъ знакомъ, и вы поймете во всей глубин его душу, распознаете все существо его… Положимъ, незнакомый вамъ человкъ, случайно почувствовавъ къ вамъ доврiе, или такъ, по свойству собственной откровенности, разговорится вамъ о своемъ житье-бытье, простомъ, убогомъ, обыденномъ; онъ будетъ говорить о вещахъ, повидимому совершенно пустыхъ, ничего не значащихъ; но не прерывайте его, и посмотрите, какъ съ каждымъ словомъ будутъ выясняться предъ вами и его жить-быть, со всею обстановкой этого житья, и самъ онъ, со всми тончайшими оттнками его характера… Пишущему эти строки случилось недавно хать по желзной дорог въ вагон третьяго класса и имть сосдями одного молодого парня изъ-подъ Клина, да одну молодую женщину изъ-подъ Костромы. Ему… т. е. мн, пришлось сидть у окна, а сосдямъ моимъ хотлось иногда посмотрть на окрестности, полюбоваться обгорвшими въ прошлогоднiй лсной пожаръ сосенками, или иными не мене веселыми и привлекательными видами, — и вотъ они, безъ спросу, поочередно ложились локтями ко мн на колни и смотрли на окрестности. Я не препятствовалъ имъ въ этомъ; я молча предоставилъ мои колни въ ихъ полное распоряженiе, и они, должно-быть почувствовавъ угрызенiе совсти, или просто въ вид платы за пользованiе колнями, наградили меня безконечными разсказами о себ и о своихъ домашнихъ длахъ. Особенно женщина изъ-подъ Костромы оказалась щедрою на эту плату. Отъ нея узналъ я все: — и о томъ, какой у ней былъ строгiй свекоръ, и какъ онъ любилъ, чтобы былъ порядокъ въ дом и чтобы всего было вдоволь за столомъ, и чт'o они ли и чт'o пили при свекр, и какъ живетъ она теперь, безъ свекра. А живетъ она такъ, какъ я не воображалъ, чтобъ жили наши сельскiе обыватели: живетъ она въ сел, расположенномъ на берегу Волги, одна въ дом, съ пятерыми малыми дтьми, а мужъ ея находится въ Питер, торговлей занимается, къ ней прiзжаетъ передъ великимъ постомъ, мсяца на два; а теперь она детъ къ нему на свиданiе… И живетъ она на всемъ покупномъ: ни хлба, ни овощей — ничего нтъ своего; даже воду съ Волги возятъ ей за мсячную плату.

— Что же длаешь ты дома?

— К`aкъ что? Ну, въ дом приберешь, за дтьми присмотришь, чайку разокъ другой-третiй напьешься, день-то и пройдетъ… У меня дядя тоже былъ — умеръ; богатый былъ человкъ, капиталу оставилъ тысячъ двадцать. Остались сынъ да дочь; сынъ-то вышелъ безчастный: параличъ его разшибъ; одна рука не владетъ, работать ничего не можетъ; только сидитъ да на счетахъ кладетъ: охоту такую иметъ — все сидитъ да выкладываетъ, все щелкаетъ на счетахъ. Дочь — невста, еще двушка; женихъ сватался, да очень много приданаго просилъ, не сошлись…

— Сколько же просилъ приданаго?

— Да просилъ онъ, я вамъ скажу, восемь салоповъ, да четыре бурнуса теплыхъ, да два холодныхъ, да платье бархатное, да атласныхъ, да шолковыхъ, да…

— Постой, постой!.. Восемь салоповъ, говоришь?

— Восемь салоповъ.

— Куда же такое множество вдругъ?

— Ну такъ! Говоритъ, чтобы одежи было много. Капиталу, говоритъ, мн пожалуй не надо: капиталъ у меня есть свой; а чтобы одежи было много.

— Да все же — восемь салоповъ!.. Вдь это больше, чмъ на всю жизнь. Пока она носитъ два салопа, остальные моль състъ.

— Пускай състъ, а все-таки чтобы было много одежи.

— Кто же былъ этотъ женихъ? купецъ?

— Нтъ, тоже изъ нашихъ.

Это значитъ бывшiй крпостной, а теперь временно-обязанный крестьянинъ.

— А вотъ я выходила, примолвила сосдка, такъ за мной ничего не просили. Батюшка тоже былъ богатый, а не просили ничего.

— Отчего же такъ?

— Ну такъ! Былъ бы, говорятъ, человкъ…

Сосдка улыбнулась и потупилась. Надо замтить, что она очень недурна собой.

— Экая эта дорога! говоритъ между тмъ сосдъ изъ-подъ Клина, плотно налегая на мои колни и выглядывая въ окно вагона: — чего ст'oитъ вся эта дорога?

— Вся-то дорога ст'oитъ, говорятъ, больше ста мильоновъ.

— Господи! восклицаетъ сосдка, — какая куча денегъ! А чт'o народу разорила эта дорога!

— Кого же она разорила?

— Да кого! Мало ли тутъ народу извозомъ занимались; чт'o они теперь длаютъ? вс обдняли.

— Полно, матушка! У насъ много дла, были бы руки! Ужь врно давно другой промыселъ нашли.

— Да! поди, нашли! Вотъ у насъ по Волг тоже теперь машина ходитъ, — сколько она горя надлала! У насъ на сел много было расшивщиковъ; расшивы свои имли, хлбъ возили. Какiе были богатые дома! Теперь вс обдняли.

— Чт'oжь они ничмъ другимъ не займутся?

— Занимаются кое-чмъ по мелочи, да ужь все не то; рыбу стали было иные ловить, — и рыбу-то всю машина разогнала!

— К'aкъ разогнала?

— Такъ и разогнала: вдь она вонъ идетъ, хлопаетъ, по вод-то шумъ такой! Ну, рыба вытаращитъ глаза, да и бжитъ какъ полуумная, сама не знаетъ куда, — вся убжала. Бывало у насъ стерлядокъ много ловили; а теперь почти-что совсмъ нтъ… Теперь ужь совсмъ другое. Бывало встанешь ранехонько, взглянешь — на Волг-то стонъ стоитъ: расшивы идутъ; чт'o тутъ народу работаетъ — видимо-невидимо! И цлый божiй день такъ-то; а теперь все тихо!

— Чт'o же это? разв меньше хлба везутъ? длаю я наивный вопросъ.

— Нтъ, не меньше; да вдь она идетъ, машина-то, тащитъ за собой столько барокъ, а гд-гд человкъ виденъ; пройдетъ себ въ минуточку, и опять все тихо да пусто. Такъ, право, даже скучно.

— Послушай однако, голубушка: вдь съ машиной, сама видишь, меньше труда, меньше возни…

— Конечно меньше.

— Ну, стало быть легче, стало быть лучше?..

— Да оно лучше тому, у кого машина: онъ богатъ, завелъ себ машину и беретъ большiе барыши; а бднымъ-то каково! Вдь бывало расшива-то станетъ — чт'o тутъ надо народу! Изъ нашего села иной бывало три-четыре дня поработаетъ, — рублей пятьдесятъ и получитъ…

— О-го! А каково-то было хозяину! Во что ему-то эта работка обходилась?

— Ну, ужь конечно обходилась недешево.

— Такъ вдь все это падало на хлбъ; хлбъ оттого становился дороже; а съ машиной стало-быть хлбъ долженъ сдлаться дешевле…

— Да! а вотъ онъ не сталъ же дешевле-то!

Тутъ пришолъ конецъ нашему разсужденiю. Сосдка поставила меня въ тупикъ: я чувствовалъ, что не могу объяснить ей убдительнымъ образомъ причину, почему и при существованiи машины хлбъ не сдлался дешевле. И осталась она, моя смазливая сосдка, въ томъ печальномъ убжденiи, что машина — вещь недобрая, по крайней мр для ихъ приволжскаго села. Грустно, да чтоже длать!.. Конечно тутъ тоже своего рода нетронь меня; машина рыбу разогнала, да отняла легкую добычу у тхъ расчетливыхъ мужичковъ, которые можетъ-быть прежде по цлымъ днямъ сидли на бережку, сложа руки да поджидая, не станетъ ли расшива, чтобы вдругъ въ три-четыре дня взять пятьдесятъ рублей… Другой сельскiй обыватель, съ которымъ пришлось мн вмст сидть на пристани, поджидая прибытiя парохода, разсуждалъ совсмъ иначе о пароходахъ и желзной дорог: онъ говорилъ, что они доставляютъ ему большое удовольствiе. Но — объ этомъ какъ-нибудь посл, если случится къ слову.

Мы увлеклись собственными недавними воспоминанiями и очень далеко отбились отъ темы о припадкахъ болзненной обидчивости, темы, съ которой впрочемъ кажется можно уже и покончить.

Что мы легко пугаемся собственной прыти и скоро начинаемъ стыдиться собственныхъ увлеченiй, это можно замтить во многомъ. Мы какъ-будто похожи на новичка въ публик, который шагнетъ, да и оглядывается съ робкой улыбкой на незнакомыхъ людей, желая знать, какъ на него смотрятъ и такъ ли онъ шагнулъ… Поднимается какой-нибудь свжiй вопросъ; предметъ его полонъ современнаго интереса и задваетъ за живое всхъ или очень многихъ. Все читающее и пишущее тотчасъ принимается за вопросъ, накидывается на него. Между тмъ въ числ читателей находятся такiе, до которыхъ онъ непосредственно не касается, и они слушаютъ толки о немъ, какъ говорится, однимъ краемъ уха. Находятся и такiе, до которыхъ онъ касается прямо и можетъ-быть съ болью; эти слушаютъ толки съ участiемъ, жадно слдятъ за разработкой вопроса, или съ нетерпнiемъ ждутъ разршенiя возникшаго недоумнiя. Находится наконецъ третiй родъ читателей, въ которыхъ по предмету затявшагося вопроса поднимутся собственныя размышленiя; этимъ безпокойнымъ читателямъ уже тяжело и невозможно кажется остановиться на полупути; они непремнно хотятъ довести свои размышленiя до конца, до полнаго разъясненiя дла. И вотъ, въ то время когда эти заинтересованные не видятъ еще за собой и половины пути, ведущаго ихъ къ желанной цли, — уже начинаютъ они слышать оговорки въ род слдующихъ: "вс дескать говорятъ и пишутъ объ этомъ предмет; говорить о немъ сдлалось модой; мы не будемъ распространяться о немъ, потомучто боимся наскучить читателямъ, мы только такъ, мимоходомъ, слова два, — извините пожалуйста!" и проч. И заинтересованный читатель поднимаетъ брови, недоумваетъ и спрашиваетъ: въ чемъ они извиняются? Я хочу слушать и жду, не скажутъ ли чего новаго, а они извиняются! Да вы говорите только дло, а не пустяки, такъ и извиняться не въ чемъ будетъ…