Чтение онлайн

В ее прошлом этот язык был наречием всей планеты. Когда различия между народами стерлись, отпала и необходимость в разных языках. Она с трудом могла представить себе людей, которые общаются друг с другом через некую витающую вокруг силу. Она не могла видеть в этом свободы. Она не могла видеть за этим личности.

В свободное время она либо тренировалась с Кристо, либо писала стихи. Они возникали в ее сознании в ответ на тревоги, которые не могли разрешиться.

Серые дни уносятся прочь,

Невозможно тоску их превозмочь.

Каждый день начинается как вчера,

И время остановилось на отметке утра.

Массы людей движутся снова,

Причин для них нет сбросить оковы...

Они не знают, что томится в тюрьме

Их желание жить не во тьме!

То есть сила мира влечайшая,

И не понять ее света тому,

Кто разум свой заточил в кандалу.

Тот дух страдает и воет ночами,

Ограничившись ничтожными снами,

Его топчут ногами подражания,

Следуя на поводу животного начинания.

Но среди унижений и страданий души,

Найдутся образцы чистоты из глуши,

Ибо единицы их живут в том месте,

Где не высказывают мнения в ложном жесте.

Те люди - изгои, их не понять никому,

Но они наденут корону тому,

Кто не забудет себя в угоду другим,

Когда станет мир иным...

***

– Ничего я не вижу!
– притопнув ногой, она с силой сжала кулаки, - Я стараюсь, но ничего не выходит!
– изо рта ее вышел белый густой пар, и она, сдвинув брови, бросила суровый взгляд вдоль холмов.

Ерса, стоящий немного поодаль, посмотрел на нее спокойно и устало.

– Не нужно стараться и пыжиться! Все должно идти не от твоего мозга, не от четких, намеченным тобою действий, а от твоего сознания. Открой его миру, дай ему войти в тебя, но не позволяй властвовать. Дай ему заглянуть в тебя, но показывай лишь то, что хочешь сама. Ты не понимаешь меня?
– с нотами отчаяния в голосе сказал он.

– Я понимаю, что ты хочешь но я не знаю, как это сделать!
– всплеснула руками девушка, - Я пытаюсь, но ведь нельзя просто вырезать в черепе дырочку, чтобы туда ветром занесло Инскримен! Или мне втягивать информацию через ушные раковины? Или заглатывать через открытый рот? Все это - слова, а на самом деле? Нельзя же научиться входить в Страту, испытывая физические ощущения?! Не могу же я учуять запах ветра, услышать шум его в ушах, углядеть, как он поднимает пыль, ощутить, как он поднимает волоски на коже, - и принять Квирнара?!
– и она бессильно опустила руки.

– Я могу лишь помогать тебе советами, которые ты, похоже, не слышишь вообще, - категорично отрезал ее жалобы Ерса, и на лице его появилось еще больше морщин, от чего он стал выглядеть даже воинственно, - Тебе нужно всего лишь жить! Скажи мне, самолин, ты живешь?

Энди замялась с ответом. В поисках слов она посмотрела далеко, в горизонт. Там, за кромкой белой полупрозрачной дымки было маленькое желтое солнце. Его редкие и тонкие лучи распластались на покрытых коркой снега холмах. Свежие тени улеглись на земле, отчего свет солнца казался еще ярче. Изредка голубой купол над головой прочерчивала широкими взмахами крыльев птица. Не было ничего особенного в этой запустевшей, словно бы оголившейся на зиму земле.

– Нет. Я вижу жизнь вокруг, но я не чувствую ее. Я пытаюсь как-то расшевелить себя, завлечь свое сознание чем-то... Но я отчасти притворяюсь, что занятия языком мне интересны, что стихи приятны, что наши разговоры захватывают. Нет, я не говорю, что мне это безразлично, я действительно хочу делать все это и берусь за дело по доброй воле. Но я скучаю по дому, по своему дому. И не понимаю, почему я еще здесь, почему не ищу его... Почему верю вам с Падифом. Я здесь как с другой планеты. Но что-то неотвратимо близкое чудится мне порою здесь...
– запнувшись, она задумалась, - Мне просто нужно знать, как я здесь очутилась. Нужно знать, что с родными. И от этих мыслей не избавиться.

Она отвернулась, чтобы Ерса не мог видеть ее лица. Холодный ветер обдувал ее кожу и успокаивал сознание. Она вздохнула несколько раз глубоко, прежде чем снова взглянуть на учителя.

– Самолин... мне ничего не остается, - извиняющимся тоном проговорил Ерса, проворно прыгнул к ней и сжал рукой ее лоб.

Жгучая волна окатила мозг Энди. В муке она сжала губы и крепко зажмурила глаза, а когда открыла, то стояла за спиной Ерсы. Старик, немного нагнувшись, протягивал руки к ее лбу, а лицо ее исказилось в маске боли. Тяжело двигая ногами, она обошла вокруг наставника и встала с противоположной стороны, у себя за спиной. За это время ни она, ни дряхлый лохматый старик не пошевелили ни одним членом, будто застыли.

– Эй!
– в замешательстве крикнула она и помахала перед своим лицом ладонью, - Что же происходит?
– прошептала она и дддщоглядела себя с макушки до подошвы сапог.

У нее была бледная и тонкая кожа, волосы свисали лохмами, а глаза блестели ярче обычного. Она выглядела изнеможенной на фоне свежего зимнего пейзажа. Она не двигалась - в лице ее была боль.

– Я умерла?
– крикнула она, удивляясь, что ей не страшно. Но, похоже, она кричала без звуков - они просто не выходили из ее горла.

А может, это сделал Ерса?

Не разбирая ответов на свои вопросы, она поплыла к краю плато - она стала будто невесома. Она заглянула в Мертвое озеро и смотрела в него долго. Ее отражение было четким и ярким, словно она светилась изнутри.

Она снова посмотрела на себя и Ерсу: очертания их тел размазались, как и все остальное вокруг, и растворились, обнажив плохо освещенную пещеру, где она изучает с Ерсой Нарве. Она подошла к столу и увидела, как она усердно пишет что-то, а наставник, склонившись над ней, терпеливо поправляет ошибки. Лицо ее кажется заинтересованным, но в глазах нет страсти. Они затуманены чем-то внутренним, или, наоборот, чужим. Прошлое и настоящее сливаются в этом взгляде, отчего он кажется рассеянным.

Слабый свет проникает сквозь прутья металлической решетки. Она стоит над каменной кроватью, на которой лежит ее тело. Вдруг глаза ее открываются и бесцельно проводят по камере, а губы движутся в тихом шепоте. Нагнувшись, она пытается разобрать слова, но это бред. Под глазами у нее синяки, кожа обвисла на скулах...

Она закрывает глаза. Она не хочет больше видеть себя. Это не она - это слабое тело не ее.

Она видит свою комнату в Кейп-Тире. Она поднимается с кровати. Голова болит, перед глазами прыгают пятна. Какой же правдоподобный сон она видела! Котя предал ее в этом сне, а люди могли рыться в ее голове.

Энди выходит в гостиную. В окне стремительно проносятся автомобили, а комнату освещает яркое, по-летнему желтое и знойное солнце. Но ведь сейчас весна! Встревожившись, она идет в кухню и видит там свою мать, выпекающую для нее завтрак, а за столом, задрав ноги, сидит она, только ей сейчас около четырнадцати лет. Она помнит это утро. Было лето, середина июня...

Тут ее словно выхватывают за живот и вырывают из этого воспоминания. Что-то темно-зеленое колышется рядом с нею: листва. Приподнявшись на локтях, она осознает, что лежит прямо на кроне деревьев. Сверху - только лиловатое холодное небо. Подавляя панику, она поднимается во весь рост. Ветер раскачивает кроны, и она, словно в колыбели, раскачивается вместе с ними. Она пробует смеяться, но только рот широко открывается, оскаливая зубы. Неподалеку, так же легко, как она, стоит на зеленой кроне юноша, облаченный в черные одежды, а рядом с ним лежит какая-то девушка. Это Падиф и она сама. Ее прошлая я истошно завопила и тут же сорвалась с кроны. Падиф нырнул за ней в листву. В этот же миг кто-то или что-то будто потянуло ее за лодыжки, и она ухнулась вниз.