Чтение онлайн

Результаты политики Запада в отношении перевооружения Германии оказались провальными. Бесконечные колебания и несогласованность привели к тому, что Брюнинг был для Запада потерян, а вопрос перевооружения Германии — открыт. Как тут не согласиться с печальным выводом старейшего французского дипломата Жюля Камбона. Он говорил о Франции, но его слова в той или иной степени касались всех Западных демократий. «История Франции после мировой войны 1914-1918 годов — это история колебаний, — говорил Камбон. — Следовало ли нам вести себя по отношению к Германии таким образом, чтобы заставить ее забыть позор поражения? Или же, наоборот, мы должны были использовать все возможности, чтобы помешать ей вновь собраться с силами? Политические писатели покажут на примере нашей страны, насколько губительны последствия нерешительности» 71. К этому выводу трудно что-либо добавить. Действительно, нерешительность и несогласованность действий западных держав привели к тому, что в исторически короткие сроки победители упустили плоды собственной победы и предоставили побежденным возможность исподволь готовиться к реваншу. Мало кто на Западе отдавал себе в то время отчет в том, чем обернется подобная уступчивость. Одним из таких политиков был Уинстон Черчилль. Выступая в палате общин в конце 1932 года, незадолго до прихода Гитлера к власти, Черчилль пророчески предупреждал: «Равенство в правах — это не то, чего добивается Германия. Все эти банды крепкой тевтонской молодежи, марширующей с блеском в глазах и желанием умереть за Фатерлянд, не рвутся к (равному) статусу. Они хотят оружия, и когда они его получат, они потребуют возвращения утраченных территорий и потерянных колоний...» 72 К тому моменту когда Гитлер стал канцлером, основная подготовка к реваншу уже была проделана в рамках Веймарской республики. Нельзя, конечно, утверждать, что веймарские политики готовы были сами вести Германию по этому пути. Штреземан и Брюнинг планировали договариваться с Западом, меняя условия Версальского мира дипломатическим путем, но они многое сделали для того, чтобы их преемникам было легче осуществить задуманный реванш.

Гитлер в полной мере воспользовался плодами западных колебаний и противоречивых интересов. Едва разобравшись с политическими противниками внутри Германии, он приступил к осуществлению тех планов, о которых давно предупреждал в своих книгах. Фюрер был автором двух книг. Первая из них, «Моя борьба» (Mein Kampf), хорошо известна. «Вторая книга», являвшаяся продолжением первой (ее так и принято называть сегодня — Zweites Buch), известна менее. Эта книга, написанная в 1928 году, при жизни фюрера никогда не публиковалась. Трудно утверждать наверняка, с чем это связано. Возможно, с неудачными продажами первой книги до тех пор, пока Гитлер не пришел к власти. Переводчик Mein Kampf Ральф Мангейм утверждал, что «среди руководства (нацистов) было обычным делом говорить, будто Гитлер был выдающимся оратором, великим лидером, гениальным политиком, но его большой ошибкой стало решение написать эту дурацкую книгу» 73. До фюрера наверняка доходили подобные разговоры, и это могло повлиять на его решение не публиковать Zweites Buch. Другой причиной могла стать та откровенность, с которой Гитлер рассуждал на страницах «Второй книги» о задачах внешней политики Германии. Подобная откровенность могла повредить ему в случае прихода к власти. Книга так и пролежала в немецких архивах, вывезенных в 1945 году в США, пока в 1958 году ее не обнаружил и не опубликовал сначала на немецком, а спустя почти полвека и в английском переводе, американский историк Герхард Вайнберг.

«Вторая книга», написанная, напомню, в 1928 году, была целиком посвящена задачам германской внешней политики, а ее, как считал Гитлер, невозможно было осуществлять, опираясь на существовавший тогда рейхсвер. Поэтому ближайшей задачей Германии, писал фюрер, должно быть воссоздание «действенной военной организации. Но структура нынешнего рейхсвера никогда не будет соответствовать этой цели, и, поскольку она определяется внешними факторами, задача внешней политики Германии заключается в поиске любых возможностей, которые позволят создать заново германскую народную армию. Непоколебимой целью любого руководства Германии должна стать замена наемной армии (так фюрер называл рейхсвер. — И. Т.) настоящей германской народной армией... Таким образом, главной задачей внешней политики Германии является создание условий для возрождения германской армии. Потому что только тогда жизненные интересы нашего народа смогут обрести свое воплощение» 74. Ни Штреземан, ни Брюнинг, ни другие серьезные политики конца Веймарской республики, естественно, не читали «Второй книги» Гитлера, но действовали они в строгом соответствии с мыслями, широко распространенными в Германии и откровенно изложенными фюрером. И действовали достаточно успешно. Настолько, что подготовили все необходимое для быстрого воссоздания большой и прекрасно вооруженной германской армии. Гитлеру оставалось лишь завершить начатое его предшественниками дело. Правда, сразу после прихода к власти Гитлер проявлял в международных делах известную осторожность. В марте 1933 года германская делегация в Женеве получила от него инструкцию, в которой говорилось, что «достижение положительного результата (на переговорах) предпочтительнее, чем перевооружение без договора» 75. Гитлер опасался в то время возможной войны с Францией и Польшей, о чем шли разговоры 76. Действительно, в январе 1933 года польский лидер Пилсудский запрашивал Париж о целесообразности совместного превентивного удара по Германии 77. Французов испугала сама постановка вопроса, и они ничего не ответили. Для Польши же это был прямолинейный и провокационный зондаж. Недоверие Польши по отношению к Франции появилось после Локарно и росло все последующие годы. Теперь, с усилением влияния нацистов в Германии, Польша собиралась заново «рассмотреть все возможные варианты гарантии своей собственной безопасности» 78. Она все больше склонялась к установлению тесных отношений с Германией, что привело к подписанию в январе 1934 года польско-германской Декларации о ненападении. Годом ранее мало кто мог предположить такое сближение двух стран, и в 1933 году Гитлер вынужден был учитывать возможность совместных действий Франции и Польши против Германии. Недаром в той же мартовской инструкции германским дипломатам в Женеве говорилось, что «ближайшей целью Германии является достижение такой военной силы, которая была бы равной (польским силам) при вероятном развитии событий на восточных границах и на Балтике» 79. Соотношение сил было еще явно не в пользу Германии, и Гитлер боялся провала. Отсюда — такая осторожная позиция. Она, кстати, расходилось с тактикой, которой решил придерживаться после возвращения немецкой делегации в Женеву германский МИД. Константин фон Нейрат не верил в возможность достижения «равных прав» путем соглашения и считал, что Германии следует вести себя так, чтобы конференция провалилась, а виновником этого была бы признана Франция 80. Нейрат в то время еще позволял себе занимать отличную от Гитлера позицию, предлагая германскому представителю на конференции Рудольфу Надольному считать инструкцию фюрера «не существующей» 81.

Гитлеру пришлось отдельно обсуждать тактику германского поведения в Женеве на заседании правительства 12 мая, которое было целиком посвящено внешнеполитической ситуации. Совещание, естественно, было закрытым, и на нем Гитлер позволил себе немного пооткровенничать. «Проблема разоружения не будет решена на конференции, — заявил он министрам. — В истории еще не было примеров, когда победитель путем переговоров приводил свои вооружения в соответствие с вооружением проигравшего». Германия не может позволить себе сокращения своих вооружений, продолжал Гитлер, даже если ее противники и согласятся на частичное разоружение. Конечно, они будут обвинять в срыве конференции Германию и, возможно, пригрозят санкциями. Тогда, заключил фюрер, «необходимо набраться мужества и заявить, что применение санкций будет расценено нами как разрыв мирных договоров» 82. Через несколько дней после этого совещания фюрер выступил с большой речью в рейхстаге, где постарался предстать перед всеми миротворцем. В своем нынешнем положении Германия никому не угрожает, уверял Гитлер с трибуны. Она ждет от других стран новых предложений по безопасности и разоружению, которые учитывали бы равные права для всех. Но в заключение своего выступления Гитлер все-таки припугнул Европу, сообщив, что Германия снова покинет конференцию по разоружению, если опять подвергнется дискриминации 83. Рейхстаг единогласно поддержал внешнюю политику, заявленную канцлером. Даже социалисты проголосовали «за». Увидев результаты голосования, Гитлер встал и театрально поклонился в их сторону 84. Социалистов это, правда, не спасло. Летом 1933 года их партия, как и все другие, была запрещена в Германии. Внутри страны противников курса на реванш не оставалось. Франция молчала, а Польша начала зондаж о возможном сближении. Гитлер мог вздохнуть спокойно.

Весной 1933 года мир узнал о двух новых политических инициативах — английском проекте конвенции по разоружению, подготовленном в начале марта Энтони Иденом, Александром Кадоганом и Уильямом Малкином, и Пакте четырех, выдвинутом спустя две недели Муссолини. Более ранний английский проект был озвучен в Женеве Макдональдом и получил его имя. Англичане предлагали оставить Франции и Германии (равенство с Францией было главным требованием немцев) одинаковые по численности 200-тысячные армии в Европе. Французы, по этому проекту, могли иметь дополнительно еще столько же военных в своих заморских владениях. В течение пяти лет постоянная комиссия по разоружению должна была определиться с мерами по контролю и другими спорными вопросами. А пока предлагалось полностью запретить воздушные бомбардировки, ограничить наиболее опасные морские и сухопутные вооружения, например уничтожить все танки весом более 16 тонн 85. Конференция по разоружению настороженно отнеслась к английскому проекту, а германские представители так и вовсе приняли его в штыки, несмотря на призывы Гитлера действовать осторожно. Немцев прежде всего не устроили те пять лет, которые англичане предлагали ждать, пока рассматриваются спорные вопросы. Им нужен был результат, позволявший заняться полноценным перевооружением сразу. Западная формула равенства, с которой немцы согласились в декабре, давала им гораздо больше возможностей, чем английский проект конвенции. Это, кстати, быстро поняли англичане и фактически прекратили поддерживать собственный проект 86. Из великих держав он был полностью одобрен лишь итальянцами. Но у тех были свои соображения.

Приблизительно в одно время с английским проектом Муссолини выдвинул идею Пакта четырех. Итальянцы поддерживали английский план в надежде «на ходу» заменить его своим. Что и произошло во время краткой отлучки Макдональда из Женевы в Рим в марте 1933 года. Макдональд «в полном восторге от мысли съездить в Рим и готов отказаться от идеи конвенции», — с сожалением записал в дневнике Иден, после того как представитель Италии на конференции по разоружению барон Алоизи посвятил британского премьера в детали Пакта четырех и предложил ему встретиться с Муссолини 87. В чем-то оба плана были схожи. И там и там говорилось о праве Германии на «равенство». Принципиальным отличием итальянского предложения было то, что Муссолини хотел отодвинуть Лигу Наций в сторону и заняться переформатированием версальской системы в рамках нового соглашения между Англией, Францией, Италией и Германией. План дуче предусматривал необходимость единогласия четырех держав для принятия любого решения, касающегося изменений в Версальском договоре. Муссолини утверждал, что это позволит избежать раскола между великими европейскими державами и поможет контролировать перевооружение Германии, которое он считал неизбежным 88. Пакт четырех был подписан в Риме 15 июля 1933 года, но так и не вступил в силу, поскольку ратифицировали его только итальянцы.

Пакт четырех, обсуждение которого Ванситарт назвал «дипломатической оргией» 89, с самого начала был обречен, так как каждый из его участников имел различные цели. Итальянцы стремились создать такую организацию, которая сдерживала бы Францию и Германию. Муссолини опасался реакции французов на агрессивную политику, которую он уже начал проводить в Средиземноморье и собирался вести в Абиссинии. Итальянского диктатора также крайне беспокоил вопрос аншлюса Австрии. Кроме того, дуче надеялся с помощью пакта контролировать перевооружение Германии 90. Англичанам пакт нужен был, чтобы играть роль «честного брокера». У них не было серьезных противоречий ни с кем из участников пакта, и предлагаемый формат виделся Макдональду и Саймону идеальной площадкой для проведения традиционной британской политики поддержания баланса сил в Европе. «Английское правительство надеялось, — писал Ванситарт, — контролировать раздел Европы, который был неизбежен, поскольку Германия видела в ревизии (Версальского договора. — И. Т.) средство экспансии» 91. Французы подписали пакт из боязни оказаться в одиночестве. «Этот Пакт четырех есть не что иное, как пакт трех против одного!» — возмущался Поль-Бон-кур в Женеве 92. Но как только французы поставили под пактом свою подпись, они испугались еще больше. На этот раз того, что их покинут восточноевропейские союзники. Действительно, Польша, Чехословакия, Румыния и Югославия восприняли французскую подпись почти как предательство своих интересов.

Эти четыре восточноевропейских государства были очень разными — авторитарная и милитаристская Польша, либеральная Чехословакия и две монархии, из которых одна была национальным образованием, а другая — лоскутным одеялом, искусственно объединенным общим монархом. Между собой они не ладили, имели территориальные разногласия, но для французов были ценны тем, что создавали иллюзию антигерманского союза и сохраняли надежду на образование при необходимости второго, восточного фронта. Польша первой, не дожидаясь заключения пакта, начала сближение с Германией. Поначалу, правда, поляки пытались протестовать. Многолетний посол Варшавы в Лондоне Константин Скирмунт в начале апреля заявил об озабоченности своей страны, но глава Форин Офис Джон Саймон успокоил посла, скептически заметив, что «скорее всего из затеи с пактом ничего не выйдет» 93. Поляки решили не ждать, что получится. Польское руководство испытывало смешанные чувства. С одной стороны, в Варшаве опасались возможного перекраивания своих северных границ и утраты данцигского коридора. С другой, Пилсудскому и Беку явно импонировал установившийся в Германии «сильный» режим, и они очень хотели наладить с Гитлером дружеские отношения. В течение всего времени, прошедшего после возрождения польского государства, поляки одновременно стремились создать «Великую Польшу», портя отношения и конфликтуя со всеми своими соседями, и жаловались на недостаток обязательств и поддержки со стороны их единственной союзницы — Франции. Теперь они решили, что быстрее найдут понимание и поддержку у гитлеровской Германии.

В отличие от Польши, страны так называемой Малой Антанты (Чехословакия, Румыния и Югославия) не стремились к тесному сближению с Третьим рейхом, но Пакт четырех вызвал у них сильное замешательство. Все они опасались нежелательного для себя пересмотра отдельных условий Версальского договора в рамках нового соглашения. Чехословакия попыталась даже реанимировать переговоры о совместных действиях с Польшей, несмотря на то что отношения между двумя странами были напряженными из-за территориальных разногласий. Впрочем, дальше намерений дело не пошло, и после того как французы заверили Эдуарда Бенеша, что Пакт четырех не будет ратифицирован, все разговоры о сближении с Польшей прекратились 94. В Праге, как и в других столицах Малой Антанты, боялись территориальных изменений в пользу Германии и Венгрии. Страны Восточной Европы не доверяли Муссолини и были уверены, что под эгидой пакта дуче будет пытаться расчленить Югославию 95, что откроет путь более широкому территориальному переустройству в регионе. Правда, в июне, на экономической конференции в Лондоне, англичане обещали чехословацкому послу Яну Масарику, что никакой ревизии Версаля не будет 96, но сделано это было как-то походя и сомнения в Праге не исчезли. На всякий случай Чехословакия стала искать поддержку у Советского Союза.

Что касается Румынии, то ей было особенно трудно определиться. Румыны ощущали угрозу сразу с трех сторон — от Германии, Венгрии и Советской России. Две последние имели к ней территориальные претензии. Своей единственной защитницей Румыния считала Францию, с которой ее связывал договор о дружбе 1926 года. В нем не было военных статей, и речь шла лишь о проведении консультаций в случае возникновения угрозы одной из сторон. Но более надежной защиты у румын не было. Пакт четырех фактически бросал Румынию на произвол судьбы. «Если Франция отказывается от своей священной миссии защитницы малых держав, — горячился в Париже румынский министр иностранных дел Николае Титулеску, — мы обойдемся без нее!» Румыния найдет себе «более лояльных и более смелых друзей», но не склонится «перед решением вашего Клуба мира!» Любой «пересмотр договоров будет означать войну, за которой последует большевизация Европы!» 97 Но кроме Франции других могущественных друзей не было, и румыны принялись их искать. Поощряемый Францией, желавшей вдохнуть новую энергию в Малую Антанту, Титулеску сумел нормализовать отношения с СССР, отложив, как ему казалось, на долгие годы вопрос о принадлежности Бессарабии 98. С Германией румыны тоже постарались улучшить отношения, увеличив поставки зерна и нефтепродуктов Третьему рейху. Летом 1933 года Титулеску развил бурную дипломатическую активность. Он то пытался укрепить Малую Антанту, пугая ее территориальными потерями, то, наоборот, убеждал всех, что, благодаря его вмешательству, любое упоминание о возможной ревизии было вычеркнуто из всех документов Пакта четырех 99.

В довершение стоит упомянуть о еще одном союзнике Франции — Югославии. Сразу после Первой мировой войны на обломках Австро-Венгерской империи была создана монархическая федерация южных славян, получившая название Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев. Такое государство существовало до 1929 года, пока оно не было преобразовано в Королевство Югославия с усилением руководящей роли сербов и сербской королевской династии. В стране начались брожения недовольных этим хорватов и словенцев, которые хотели жить в менее централизованной федерации. В силу этого в 1930-е годы в Европе постоянно существовали подозрения в желании Италии добиться распада Югославии на отдельные государства 100. Эти подозрения особенно усилились после убийства 9 октября 1934 года югославского короля Александра хорватскими экстремистами в Марселе. Подозрения, надо сказать, были не беспочвенными, поскольку король, прибравший с 1928 года всю власть в Югославии к своим рукам, серьезно мешал осуществлению планов Муссолини на Балканах и в Средиземноморье. Пакт четырех мог предоставить итальянцам дополнительные возможности для воздействия на Югославию.