Чтение онлайн

Что касается Германии, то ей важен был не сам пакт, а его очевидные последствия. После того как Веймарская республика добилась от стран Запада фактического устного признания равенства в вооружениях с Францией, Третий рейх собирался закрепить достигнутое юридически и сделать следующий шаг к полной отмене любых ограничений, наложенных на Германию мирным договором. В этом контексте появление Пакта четырех могло быть выгодно Германии, потому что вело к дальнейшему размыванию версальской системы. Правда, первоначально немцы отнеслись к предложению Муссолини с подозрением. В переданном в Берлин проекте говорилось, что достижение Германией военного равенства произойдет постепенно, в результате «соглашений, которые будут заключены между четырьмя державами по обычным дипломатическим каналам» 101. Это грозило затягиванием всего процесса без твердых гарантий на конечный успех и стало бы для Германии шагом назад. Кроме того, немцы, как и французы, опасались, что пакт станет объединением трех стран против одной 102. Чтобы заинтересовать немцев, дуче пришлось даже пугать Нейрата возможностью превентивной войны Франции и Польши против Германии, а также обещать свое полное содействие в ликвидации со временем польского коридора 103. Вообще Муссолини достаточно ловко привлек внимание всех предполагаемых участников пакта к своему проекту. В результате его дипломатической активности Франция и Германия испугались, что дуче может обойтись без них. Германский посол в Риме Ульрих фон Хассель очень точно отразил появившуюся озабоченность, сообщив в Берлин об «опасности итало-французского соглашения без нас и за наш счет» 104. Идея пакта была в руках Муссолини своеобразной «морковкой», которую он держал перед носом Германии. План дуче, как считал влиятельный итальянский посол в Лондоне Дино Гранди, заключался в том, чтобы поддерживать в сознании немцев мысль о возможности ревизии Версаля, не давая ей реального хода 105. До поры до времени это приносило успех.

Германия, как и Франция, недолго сопротивлялась итальянскому предложению, хотя надо сказать, текст первоначального проекта постоянно менялся, причем не в лучшую для немцев сторону. Французы пытались максимально привязать пакт к Лиге Наций и сделать его приемлемым для своих восточноевропейских союзников. В какой-то степени им это удалось. Большинство французских поправок к тексту пакта были учтены, после чего французам стало трудно выйти из переговоров. В начале июня текст документа с внесенными поправками был согласован между всеми сторонами, и 7 июня Гитлер уполномочил фон Хасселя подписать Пакт четырех от имени Германии 106. Немцев многое не устраивало в итоговом документе 107. Достаточно сказать, что из окончательного текста исчезло какое-либо упоминание о равенстве. К тому же, по мнению Нейрата, документ был слишком привязан к деятельности Лиги Наций. Но одновременно текст пакта оставлял лазейку для пересмотра Версальского договора на основании статьи 19 Устава Лиги. Главное, посчитал германский министр, пакт допускал в случае провала конференции по разоружению (в чем никто уже не сомневался) вернуться в четырехстороннем формате к обсуждению равенства прав Германии 108. Трудно сказать, понимал ли фон Нейрат уже тогда, как скоро Германия воспользуется этой возможностью и как далеко она будет готова пойти? Сознавал ли он, что под «равенством прав» и разоружением Гитлер всегда подразумевал бесконтрольное вооружение Германии? Если читал книги фюрера, то должен был понимать. Но вот читал ли?

Французы догадывались о намерениях Германии и без знакомства с литературными творениями Гитлера. Страх перед Германией с ее 60-миллионным населением (французов было лишь 40 миллионов) и превосходящим экономическим потенциалом был у французов в крови. За последние 60 лет они пережили два нашествия «гуннов» и не ждали для себя ничего хорошего с Востока. На Парижской мирной конференции Клемансо и Фош тщетно пытались низвести Германию до уровня второстепенной державы. Им это не удалось. Прошло чуть больше десяти лет, и теперь из своего политического небытия престарелый Клемансо с горечью наблюдал, как извечный противник, словно птица Феникс, возрождается на восточных границах Франции. «Германия вооружается, а Франция разоружается», — негодовал Клемансо. «Что касается авиации, — писал он в 1930 году, то есть еще до прихода Гитлера к власти, — Германия создала значительный коммерческий воздушный флот, и все ее самолеты устроены таким образом, что могут при необходимости нести огромное количество бомб. Немцы фактически гордятся тем, что при мобилизации могут поднять в воздух более тысячи прекрасно оснащенных самолетов и в состоянии произвести более трех тысяч в течение месяца» 109. Проблема, однако, заключалась в том, что граждане Франции устали от бесконечного противостояния с Германией, и все меньшее число французов поддерживало непримиримую риторику своих политиков по отношению к восточному соседу. Французские избиратели очень надеялись на успех переговоров о разоружении в Женеве. Политикам на берегах Сены приходилось учитывать эти настроения.

31 января 1933 года, на следующий день после прихода Гитлера к власти, премьер-министром Франции в первый раз стал Эдуард Даладье, один из лидеров радикальных социалистов, сменивший на этом посту Поль-Бон-кура. Через несколько лет Даладье суждено будет стать трагической фигурой в истории Франции, приведшей ее сначала к позорному сговору с гитлеровской Германией, а затем к войне и поражению в ней. Но до этого было еще далеко, а в 1933 году Даладье, ученик Эррио (не только в политике, но и в знаменитом лионском лицее Ампер, где оба преподавали когда-то), пытался продолжить политику своих предшественников, не возражая принципиально против германского равенства, но стараясь максимально оттянуть его наступление. Собственного плана у французов не было, если не считать тактики затягивания и проволочек 110. Правительство Даладье готово было поддержать британские инициативы по ограничению тяжелого вооружения (артиллерия большого калибра, тяжелые танки), но при необходимом контроле над тем, что происходит в военном производстве Германии, с условием переходного периода, который мог продлиться до десяти лет, и с применением санкций при выявленных нарушениях 111. Французские предложения выглядели как попытка примирить проект английской конвенции, которую перестали поддерживать сами англичане, с итальянским пактом. Не в смысле сближения их текстов — цели и, соответственно, тексты документов были слишком разными, — а в плане хоть какого-то политического сочетания одного с другим. Но требование контроля, слишком длинный переходный период и упоминание о санкциях делали французские предложения абсолютно неприемлемыми для немцев. В конечном итоге Муссолини удалось добиться видимости согласия со своим проектом со стороны как Франции, так и Германии, но всем уже в то время было очевидно, что Пакт четырех работать не будет. Оставалось узнать, как немцы выкрутятся из создавшейся ситуации.

За три дня до подписания пакта в Берлине состоялось заседание правительства, на котором обсуждались новые задачи германской внешнеполитической пропаганды. Цели самой внешней политики — достижение равенства на первом этапе и демонтаж версальской системы в дальнейшем — всем присутствовавшим были ясны. Надо было определиться, как достичь этих целей. Военный министр Вернер фон Бломберг сформулировал задачу следующим образом: «До сих пор наша пропаганда была направлена, главным образом, на требование разоружения от других (государств). Отныне было бы целесообразно поставить на первый план требования нашей собственной безопасности» 112. То есть теперь ведомства Нейрата и Геббельса должны были объяснять всем, что Германия вооружается ради достижения своей безопасности. Для Геббельса Гитлер конкретизировал задачу: «За границей должна быть создана пропагандистская организация, которая установит прямые контакты со всеми важными зарубежными деятелями. Германия не может сегодня ограничивать себя обычной процедурой передачи за рубеж официальной точки зрения. Необходимо на основе новейших разработок проникать в общественное сознание за рубежом и пытаться эффективно влиять на него. Это прежде всего относится к государствам, имеющим демократическую форму правления. На это, естественно, потребуется много денег. Было бы желательно завести в Берлине досье на всех зарубежных общественных деятелей, прежде всего на журналистов, готовых брать взятки» 113. Немцы не были, конечно, изобретателями технологий внешней пропаганды и подкупа, но они впервые поставили подобные методы на широкую государственную основу. Сам же Гитлер и подал пример того, как нужно действовать в новых условиях. В декабре того же года фюрер принял редактора французской газеты Le Temps, известной тесными связями на Кэ д’Орсе, и долго убеждал его, что «не посягает ни на какие иностранные территории, не стремится к подчинению подданных других стран и не хочет следовать политике реванша». Все это сопровождалось заверениями в искреннем стремлении к разоружению и готовностью к любым формам контроля. Когда же Гитлера прямо спросили о просочившихся на Запад инструкциях министерства пропаганды представителям Рейха за границей, фюрер, не моргнув глазом, просто назвал их «грубой фальшивкой» 114. В ту пору многие искушенные политики на Западе предпочитали делать вид, что верят Гитлеру, особенно когда он заводил речь об угрозе большевизма с Востока.

В октябре 1933 года Германия вышла из Лиги Наций, и у нее практически не осталось сдерживающих факторов. Закончился длившийся четырнадцать лет период, в течение которого Германия пыталась изменить навязанные ей условия мира, действуя в рамках версальской правовой системы. Последнее достижение веймарской дипломатии — принципиально оговоренное равенство прав с державами-победительницами — открывало для Третьего рейха самые широкие перспективы в ликвидации всей послевоенной системы международных отношений. Но добиться юридического признания равенства никак не получалось. Франция не давала на это своего ясно выраженного согласия. При этом французы постоянно кивали на Лигу Наций, которая, дескать, одна была полномочна решать подобные вопросы. К моменту, когда нацисты пришли к власти, всем в Германии было понятно, что решить вопрос равенства в Женеве будет вряд ли возможно. Площадка «всеобщей дипломатической конференции» уже давно вызывала в Германии лишь насмешки. Немцы понимали, что в Женеве можно легко заболтать любой серьезный вопрос. И если политики Веймарской республики, опасаясь негативных для Германии последствий, всегда старались действовать в согласии с Лигой Наций, то Третий рейх решил без колебаний отбросить эту бесполезную и мешавшую германским планам перевооружения организацию. Лиге Наций в том внешнеполитическом курсе, который наметили для себя новые германские лидеры, места не было. Всего через полгода после того как Гитлер стал канцлером, Германия ушла из Женевы.

Идея выйти из Лиги Наций зародилась в Германии еще до прихода Гитлера к власти. Французский посол в Берлине Франсуа-Понсе почти за год до этого сообщал в Париж о публикациях в правой немецкой прессе статей с призывами покинуть Лигу, если последняя, по настоянию Франции, решится на военные инспекции 115. 15 декабря 1932 года канцлер Шлейхер заявил в радиообращении, что исход переговоров о разоружении в Женеве станет «решающим» для дальнейшего участия Германии в Лиге 116. То есть недовольство Лигой зрело в Германии постепенно. Но никаких конкретных решений веймарские власти на этот счет не принимали и даже их не рассматривали. Германские заявления напоминали скорее попытки оказать давление на страны Запада, добиться от них более четкого согласия на требования равенства. В ответ из Лондона и Парижа раздавались заявления о том, что в случае провала конференции по разоружению Версальский договор сохранится без изменений, а его нарушения со стороны Германии повлекут за собой соответствующие санкции 117. Придя к власти, Гитлер вскоре объявил, что попытки таких санкций приведут к отмене мирных договоров и выходу Германии из Лиги Наций 118. Все это, однако, оставалось на уровне словесной дуэли.

Ситуация вокруг оставления Германией конференции по разоружению и выхода из Лиги Наций развивалась стремительно в течение всего десяти дней, с 4 по 14 октября. Еще 30 сентября, когда Нейрат прибыл в Берлин из Женевы для встречи с фюрером, об этом не было и речи. К тому времени разногласия между Германией и западными союзниками на конференции по разоружению стали совершенно ясны. Франция и Англия настаивали минимум на четырехлетнем испытательном сроке, в течение которого Германии будет запрещено вооружаться, и она может быть подвергнута контрольным инспекциям. Нейрат добивался отмены любого переходного периода и требовал, чтобы у Германии было право иметь хотя бы образцы тех тяжелых вооружений, которые были для нее запрещены. Англичане спрашивали, какие именно вооружения и в каком количестве Германия желала бы иметь в переходный период, но у Нейрата не было готового ответа. Германские дипломаты предлагали зафиксировать сначала сам принцип равенства, а уже затем обсудить конкретные виды оружия. Нейрат понимал, что шансов добиться успеха в Женеве у него очень мало, но не хотел, чтобы Германию объявили виновной в срыве конференции 119. Иную позицию занимал глава рейхсвера фон Бломберг, который также находился в Швейцарии. Генерал считал, что Германия должна уже сейчас требовать «качественного равенства» с Францией, хотя и он не расшифровывал, какие конкретно виды оружия он имеет в виду. При этом Бломберга не очень волновало, как его требования будут восприняты на конференции 120. На этой почве между германскими военными и дипломатами в Женеве постоянно возникали трения. Нейрат продолжал надеяться на поддержку англичан и полагал, что вопрос Саймона о том, какое оружие немцы рассчитывают иметь, свидетельствует о желании продолжать переговоры. Бломберг был с этим не согласен. Для того чтобы убедить Гитлера в своей правоте, Нейрат, собственно, и приехал в Берлин в конце сентября.

Накануне он встречался в Швейцарии и с англичанами, и с французами. Саймону и Идену Нейрат заявил, что если Франция (немецкие дипломаты обычно говорили про «имевшие вооружения страны», но подразумевали всегда Францию) не станет разоружаться, Германия «получит право и будет обязана обеспечить равенство и безопасность своих граждан по собственному усмотрению». Иден ошибался, когда утверждал, что аргументы англичан «не произвели ни малейшего эффекта» на их собеседника и очередная «попытка примирить интересы французов с требованиями немцев оказалась мертворожденной» 121. Нейрат все еще надеялся на Лондон и хотел продолжать с ним переговоры. Что касается встречи с Поль-Бонкуром, то она оказалась безрезультатной, и Нейрат сообщил на Вильгельмштрассе, что дальнейшие переговоры с французами «кажутся мне сейчас бесполезными» 122. Но покидать конференцию германский министр не собирался. В такой ситуации Нейрат опасался, что Гитлер, успевший к тому времени взять руководство внешней политикой в свои руки, поддержит Бломберга и решит выйти из переговоров по разоружению, что грозило обернуться западными санкциями и даже мерами принудительного воздействия 123. О том, что Германия может покинуть Лигу Наций, речи вообще не возникало. Гитлер согласился с доводами своего министра. Как записал по окончании аудиенции Нейрат, «канцлер решил, что будет лучше в любом случае заключить конвенцию по разоружению, даже если не все наши пожелания будут в ней учтены». Гитлер не поддержал Бломберга и нашел, что «неправильно требовать большего, чем позволят осуществить в ближайшие несколько лет наши технические, финансовые и политические возможности» 124. Убедившись, что фюрер занимает здравую позицию, Нейрат на следующий день со спокойной душой уехал охотиться в Южную Германию. Это было его любимым увлечением.

Все изменилось 4 октября, когда в Берлине получили донесение Отто фон Бисмарка, внука «железного канцлера», бывшего на тот момент германским поверенным в делах в английской столице. Бисмарк сообщал, что ему стало известно, будто англичане вместе с американцами в полной секретности готовят изменения в итоговом соглашении по разоружению, которое должно быть принято конференцией в Женеве. Эти изменения, писал Бисмарк, касаются применения статьи 11 Устава Лиги Наций, которая предусматривала возможность задействовать механизм Лиги при возникновении ситуации, угрожающей миру. Кроме того, англичане собирались, писал Бисмарк, отказать Германии в праве иметь образцы запрещенных для нее видов оружия и вообще не станут подписывать такую конвенцию по разоружению, «которая была бы воспринята как конвенция по перевооружению из-за уступок в перевооружении Германии» 125. Бисмарк не разобрался с поступившей к нему информацией и поспешил со своей депешей. Все было далеко не так, как он изобразил. Никаких британско-американских поправок не готовилось, а Саймон предполагал и дальше вести переговоры с Германией об образцах тяжелых вооружений. Все это выяснилось 10 октября, когда в Лондон вернулся посол Гёш 126. Но было уже поздно. Так иногда случается в дипломатии, когда ошибочно переданная информация влечет за собой события огромной важности. Впрочем, не стоит преувеличивать последствия ошибки Бисмарка. Его депеша лишь ускорила то, что без нее произошло бы чуть позже.

4 октября, в тот же день, когда была получена телеграмма из Лондона от Бисмарка, Гитлер провел заседание правительства, на котором не велось никаких записей, а чуть позже — закрытое совещание с участием Бломберга и статс-секретаря Бюлова, замещавшего на этой встрече охотившегося Нейрата. На совещании Гитлер заявил о неприемлемости изменений в конвенции в том виде, как их изложил Бисмарк. Поэтому было решено покинуть конференцию по разоружению и, что прозвучало впервые, Лигу Наций. Однако фюрер, как и Нейрат, не хотел, чтобы ответственность за эти шаги ложилась на Германию. «Срыв конференции, — предупредил он, — ни в коем случае не должен стать результатом того, что мы отказываемся от инспекций и требуем перевооружения». Поэтому было решено вернуться к старому требованию о разоружении других участников конференции, а в случае отказа, в котором Гитлер практически не сомневался, объявить о выходе из конференции и Лиги Наций. В секретном меморандуме, подготовленном Бюловом по итогам совещания у Гитлера, говорилось, что заявление о разрыве должно последовать в ближайшие дни 127. О планах выйти из Лиги Наций знали всего несколько человек. Даже посол в Италии фон Хассель узнал об этом как о свершившемся факте из газет 128. Для отвода глаз Германия продолжала делать вид, что собирается вести переговоры по разоружению и дальше. Германский посланник в Швейцарии (представитель на конференции по разоружению Надольный был срочно отозван в Берлин для консультаций) получил от Бюлова предписание встретиться в Женеве с Саймоном и Алоизи и сообщить обоим, что Германия готова продолжить переговоры на основе старого плана Макдональда, который англичане выдвигали до появления Пакта четырех, и при безусловном признании принципа равенства. В этой же инструкции говорилось и о намерении Германии немедленно начать преобразование рейхсвера в призывную армию с короткими сроками службы 129. Подобную инструкцию получили и остававшиеся в Женеве члены германской делегации на конференции.