Чтение онлайн

Англия и Франция, конечно, осуждали агрессию Муссолини и выступали за санкции против Италии. Но санкции, которые они с самого начала поддержали в Женеве, не являлись такими, что могли поставить Муссолини в безвыходное положение. Предполагалось, например, ввести запрет на поставки в Италию алюминия и черных металлов, но у Италии не было проблем с этими товарами. Предлагалось отрезать Италию от иностранных кредитов, но она могла получать их через страны, не являвшиеся членами Лиги (США, Германия, Япония). Большие проблемы возникли бы у итальянцев в одном случае — при введении эмбарго на поставки нефти, и вокруг этого шла основная борьба. В 1935 году основными поставщиками сырой нефти в Италию были США, Румыния и Советский Союз. Два последних государства согласны были ввести эмбарго по решению Лиги Наций 111. Такой шаг самым серьезным образом сказался бы на возможности Италии воевать. Муссолини пришлось блефовать, чтобы не допустить прекращения поставок нефти. Лаваля он пугал тем, что выйдет из Лиги Наций, сосредоточит войска на границе с Францией и подвергнет Ривьеру бомбардировке 112. В конце ноября английский посол в Париже Джордж Клерк постоянно сообщал в Лондон об опасениях Лаваля, что дуче ответит на санкции войной 113. Правда, Драммонд, ставший к тому времени лордом Пертом, телеграфировал из Рима, что Муссолини вряд ли решится развязать европейскую войну114, но англичане на всякий случай готовились к действиям итальянцев против их флота. С конца августа Средиземноморский флот Великобритании, частично перебазированный с уязвимой к воздушным атакам Мальты в египетскую Александрию, находился в боевой готовности, а на его нужды правительство выделило до конца года дополнительно 10 миллионов фунтов115. Конечно, Муссолини блефовал. Он и сам не скрывал это впоследствии116. Черчилль был прав, когда писал, что «Муссолини никогда не посмел бы схватиться с решительно действующим английским правительством»117. Но англичане и французы не хотели развала Лиги Наций и войны с Италией. Как грустно заметил Ванситарт, «всегда можно найти убедительные причины, чтобы ничего не предпринимать»118. Однако англичане пока не собирались сдаваться.

При определенных раскладах поддержать нефтяные санкции могли и Соединенные Штаты. Здесь, правда, были свои нюансы. Еще до открытой стадии итало-абиссинского конфликта Конгресс принял так называемый Акт о нейтралитете, по которому США не могли поставлять оружие в воюющие страны в тех случаях, когда сами американцы оставались нейтральными. Нефть не вошла в перечень запрещенных решением Конгресса поставок. Ограничить или вовсе запретить поставки нефти мог бы президент, но он подписал акт, который связал ему руки. Бывший госсекретарь Стимсон назвал решение Конгресса «неуклюжим провалом», лишавшим главу исполнительной власти возможности воздействовать на ситуацию119. Иден, правда, посчитал, что Рузвельт пытался все-таки оказывать давление на американские нефтяные компании 120, но на деле его вмешательство ограничилось заявлением о начале войны между Италией и Эфиопией (Муссолини открыл военные действия без объявления войны, и американцы несколько дней не могли понять, идет война или нет), что вводило запрет на поставки вооружений. По настоянию Рузвельта Госдеп объявил также, что американцы, которые «добровольно вступают в какие-либо коммерческие отношения с одной из воюющих сторон, делают это на свой риск» 121. Такое мягкое предупреждение, конечно же, не возымело должного эффекта. После этого англичане поняли, что рассчитывать на поддержку американцев не стоит, а Муссолини и французы могли окончательно успокоиться. Посол Лонг имел веские основания уже 5 октября сообщить из Рима в Вашингтон: «Военные санкции точно не последуют, а те экономические санкции, которые могут быть приняты, будут, предположительно, ограничены настолько, что окажутся неэффективными» 122.

Драматическая развязка острого дипломатического сюжета наступила в декабре. Сэмюэл Хор оказался в ней не только жертвой политических интриг Лаваля, но и заложником предвыборной риторики консерваторов. Или, как пишут современные западные авторы, — банальным «козлом отпущения» 123. 7 декабря, когда Хор отправился в короткий отпуск, который собирался провести в швейцарских Альпах, Лаваль убедил его задержаться

на два дня в Париже, чтобы перед заседанием комитета Лиги по санкциям еще раз обсудить общий подход к конфликту на востоке Африки. Никаких инструкций от правительства на подписание каких-либо документов с Лавалем у Хора не было 124. Вместе со своим начальником в столицу Франции, где без особых успехов уже два месяца работала англо-французская комиссия по Эфиопии, отправился Ванситарт. Накануне поездки Иден специально напомнил Хору о том, как хорошо умеет убеждать своих собеседников Лаваль, и предупредил: «Не забывайте, — Ван в Париже может быть французом даже больше, чем сами французы». На что Хор будто бы ответил: «Не волнуйтесь, я не свяжу вас никакими обязательствами» 125. Однако с какими реальными мыслями, кроме как о предстоявшем отдыхе, усталый и измученный (это отмечали все, кто видел его накануне поездки) Хор покидал Лондон, совершенно неясно. Перед самым отъездом Ванситарт поинтересовался у своего начальника, собирается ли правительство сражаться? Хор ответил, что такого намерения ни у кого нет. «Тогда придется идти на компромисс, — заключил Ван. — Это будет не популярно, но третьего пути не существует» 126.

7-8 декабря в Париже случилось именно то, чего опасался Иден. В течение двух дней Хор и Лаваль договорились о территориальных уступках, которые Эфиопия должна будет сделать, чтобы удовлетворить Муссолини, и об отказе от нефтяного эмбарго. Это были общие условия французов и итальянцев, с которыми Лаваль постоянно созванивался во время переговоров 127. Хор согласился с ними, посчитав, что завершить конфликт миром и сохранить единство Лиги иначе будет невозможно. «План был реалистичен, — написал позднее Джон Саймон, — но его трудно было совместить с прежними заявлениями (Хора) в Женеве о безоговорочной поддержке Устава при любых актах агрессии» 128. Хуже всего было то, что Хор и Лаваль подписали итоговое соглашение на четырех страницах, поставив под текстом свои инициалы. Это означало, что дезавуировать документ будет трудно. После этого Хор тут же отправился дальше, в Швейцарию, а текст завизированного соглашения передал Идену в Лондон с начальником недавно созданного в Форин Офис эфиопского отдела Морисом Петерсоном, который участвовал в работе парижской согласительной комиссии в качестве английского представителя с сентября. Петерсон привез и короткое сопроводительное письмо Хора, где содержалась просьба как можно скорее рассмотреть подписанный в Париже документ на заседании кабинета. Не было никакой записи состоявшихся бесед, что является необходимым элементом дипломатической работы, ни даже краткого отчета. Далее началось самое интересное. Идена сразу удивило то обстоятельство, что текст был составлен только на французском языке, который Хор, конечно же, знал, но не настолько, чтобы обойтись без аутентичного перевода. Впрочем, это были мелочи. Когда Иден прочитал текст, он был просто шокирован. Его первой мыслью было самому подать в отставку. Негус терял почти половину своей территории, а дуче непостижимым образом избегал нефтяного эмбарго. Правда, для этого необходимо было получить согласие негуса на предлагаемый план, и было сразу понятно, что по доброй воле эфиопский император его не даст.

Иден обратился за разъяснениями к Петерсону, но тот лишь развел руками. Его не допустили к участию в завершающих переговорах, и объяснить ничего толком он не мог. «Я знал, что Вам не понравится. Я бы добился лучших условий», — это все, что произнес английский дипломат 129. Иден кинулся к телефону, чтобы получить разъяснения Хора, но тот уже отбыл из Парижа и связаться с ним было невозможно. Чуть позже Иден встретился с премьер-министром и объяснил ему, что Лига никогда не одобрит план Хора-Лаваля. «Ну что ж, это позволит нам выйти из игры», — удивительным образом отреагировал Болдуин, но согласился с тем, что кабинет должен обсудить переданный Хором текст 130. В середине дня Идену удалось дозвониться до Ванситарта. Начались странные переговоры с Лавалем, которые велись через Вана. Тот выслушивал по телефону Идена, отправлялся к Лавалю, получал от француза ответ и возвращался в посольство, чтобы передать его в Форин Офис. Иден настаивал, чтобы англо-французский план как можно быстрее был одновременно и в полном объеме доведен до сведения дуче (который и так его прекрасно знал) и негуса. В этом заключалась определенная хитрость. Поскольку эфиопский император наверняка не согласился бы с планом, Лига получила бы возможность вернуться к вопросу о нефтяном эмбарго. Лаваль не хотел этого, всячески юлил и тянул с ответами. Он рассчитывал, что удастся поставить вопрос перед комиссией Лиги без учета мнения негуса. Тогда знавший все детали плана Муссолини согласился бы с «англо-французским предложением». Италия продемонстрировала бы всем свое «миролюбие» и избежала бы нефтяных санкций. Действительно, кто же будет наказывать новыми санкциями государство, согласное с предъявленным ему планом «мирного урегулирования»? После этого можно было бы коллективно выкручивать Эфиопии руки. О том, что именно в этом и заключалась основная идея Лаваля, стало ясно вскоре после полуночи, когда от Ванситарта пришел очередной ответ. Лаваль соглашался заранее информировать негуса только в обмен на обязательство Англии не поддерживать нефтяные санкции 131. Иден ответил отказом. Поняв, что убедить Идена, за спиной которого, как думал французский премьер, стояло английское правительство, не удается, Лаваль придумал новый трюк. Соглашение Хора-Лаваля предполагало, что оно останется секретным до тех пор, пока с ним не ознакомится Лига. Лаваль слил текст соглашения во французскую печать. Благо, на Кэ д’Орсе был богатый опыт в подобных манипуляциях. 10 декабря соглашение было опубликовано во французских газетах. Таким образом, Лаваль окончательно пристегивал Великобританию к своему плану, и англичанам становилось невозможно кулуарно изменить или отредактировать «совместный» проект. «Мы не можем теперь изменить эти предложения или даже отложить их принятие, не пожертвовав нашим министром иностранных дел», — признавался Невилл Чемберлен 132.

Разразился грандиозный скандал. Общественность Англии, Франции, большинства других стран мира клеймили соглашение Хора-Лаваля позором. Даже британские доминионы предпочли дистанцироваться от него. Против вынуждены были выступить даже те члены кабинета Болдуина, которые в иной ситуации вполне могли бы и поддержать Хора. Галифакс одним из первых заявил, что Хор должен подать в отставку, потому что «на кону стояла вся репутация правительства (Великобритании) в мире» 133. Так же думал и Невилл Чемберлен. «Весь наш престиж в международных делах, как дома, так и за границей, рассыпался, как карточный домик, — сообщил он 15 декабря сестре Хильде. — Если бы нам снова пришлось сейчас участвовать в выборах, мы, вероятно, проиграли бы, и уж точно не набрали бы больше простого большинства. Репутация Сэма разрушена, возможно, необратимо» 134. Сам же виновник скандала лежал в это время в номере швейцарской гостиницы. Он упал во время катания на коньках и сильно разбил себе нос. В таком трагикомичном виде Хор появился в Лондоне лишь 17 декабря и на следующий день подал в отставку, взяв всю ответственность за случившееся на себя. «Лучше бы я умер», — ответил Хор премьер-министру на вопрос о его самочувствии 135. После этого Болдуин, как ни в чем не бывало, объявил в палате общин: «Сейчас совершенно очевидно, что предложения (Хора-Лаваля) абсолютно и полностью мертвы. Правительство, естественно, не будет предпринимать никаких попыток оживить их» 136. Болдуин, как заметил в дневнике Хедлэм, «бросил Сэма на съедение волкам» 137. Идену осталось довести все это до сведения Лиги Наций. Интересно, что в то самое время, когда в Лондоне разворачивались события, связанные с отставкой Хора, Муссолини позвонил своему послу Дино Гранди и просил его срочно передать Болдуину, что он принимает план Хора-Лаваля 138. Но было поздно — Хор ушел в отставку, а план был публично дезавуирован.

А что же Ванситарт, принимавший непосредственное участие в парижских переговорах? Вспоминая те дни, Ван писал, что Хор «очевидно был уполномочен своими коллегами (по кабинету) выработать ad referendum (то есть предварительно, с последующим утверждением. — И. Т.) временную схему для дальнейшего рассмотрения правительством (Великобритании) и Лигой» 139. Однако никаких свидетельств, подтверждающих подобные полномочия Хора, не существует. Наоборот, Болдуин все время, пока длился скандал, всячески открещивался от каких-либо поручений или инструкций, данных Хору. Скорее подобными намеками Ванситарт пытался оправдать себя, представляя дело так, будто Хор и он сам действовали с ведома кабинета. Когда начался скандал, Ван задумался было об отставке, но его быстро отговорили, хотя в английской печати высказывались предположения, что именно он являлся человеком, «стоявшим за всем этим» 140. Возможно, так и было, и Ван, самостоятельно или вместе с Лавалем, пытался осуществить хитроумную комбинацию. При этом он руководствовался своими соображениями. Для него главным противником всегда оставалась нацистская Германия. Ничто, по мнению Вана, не могло служить компромиссом в борьбе с ней 141. Чтобы противостоять Гитлеру, он готов был пожертвовать и Абиссинией, и даже Лигой Наций с ее системой коллективной безопасности. В его понимании для этого необходимо было сохранить прежние союзнические отношения между Англией, Францией и Италией или хотя бы «фронт Стрезы». Петерсона, отправлявшегося в Лондон с подписанными Хором и Лавалем страницами, Ван просил передать Идену о «насущной необходимости сомкнуть ряды против готовящегося броска Германии» 142. Ванситарт был государственным служащим и не мог проводить свою собственную политику. Приходилось использовать Хора, в какой-то степени без ведома самого министра. Недаром Ван в дальнейшем все время испытывал чувство вины перед Сэмюэлом Хором.

Как бы то ни было, но соглашение Хора-Лаваля имело самые плачевные последствия. И для Великобритании, и для Франции, и для Лиги Наций, и для системы коллективной безопасности. Спустя некоторое время после скандала Галифакс признался Идену: «Чем больше я думаю об этом, тем яснее понимаю, что подписанное Сэмом (Хором. — И. Т.) коммюнике стало источником всех наших бед. Я думаю, он совершил огромную ошибку» 143. Но Галифакс имел в виду репутационный ущерб, который понесла Англия в мире, а консерваторы — внутри Великобритании. Гораздо серьезнее были последствия для Лиги Наций и системы коллективной безопасности. Лига второй раз, так же как в случае с Японией и Китаем, не смогла обуздать агрессора, не сумела защитить одного своего члена от захвата другим. Только на этот раз все случилось не на далеком Дальнем Востоке, а гораздо ближе, и агрессором стало европейское государство. Престиж Лиги после этого упал окончательно. Можно сказать, что план Хора-Лаваля похоронил Лигу Наций, а заодно и всю систему коллективной безопасности, на которой Лига была основана. «Еще вчера могущественная структура, вводящая санкции, казалась эффективной, как никогда, — писал известный британский историк Алан Тейлор, — но уже на следующий день (после появления плана Хора-Лаваля. — И. Т.) она стала пустым звуком» 144.

Накануне Второй мировой войны Европа фактически вернулась к старой системе военно-политических союзов. Здесь, правда, был один нюанс. В отличие от политиков, общественность не могла так быстро перестроиться и отказаться от идеи коллективной безопасности, потому что та наилучшим образом отвечала надеждам людей на долгий мир. Политики вынуждены были учитывать это. В своих заявлениях они должны были избегать открытого возврата к старой системе баланса сил, продолжая говорить об уже не существующей системе коллективной безопасности. Британское общественное мнение, отмечал Ванситарт, еще не было готово к одобрению прежней системы союзов 145. Но на деле, начиная с 1936 года, великие европейские державы занимались созданием новой европейской системы безопасности, основанной на возрождении союзов. Даже сама их конфигурация не сильно отличалась от той, что разделяла Европу в преддверии Первой мировой войны.

Основой европейского противостояния, как и четверть века назад, были отношения Франции и Германии. С той разницей, что перед Первой мировой войной Германия «третировала» Францию, а теперь уже французы всеми силами стремились воспрепятствовать усилению Германии. Правда, делали они это непоследовательно, чередуя громкие заявления с попытками умиротворения своих потенциальных противников. Англия, как раньше, так и теперь, пыталась играть роль европейского арбитра, что у нее оба раза плохо получалось. Россия, на этот раз в лице Советского Союза, пребывала «вне игры». Практически все межвоенные годы Советскую Россию не пускали в большую политику. Все главные европейские партии в промежутке между двумя мировыми войнами разыгрывались без российского участия. В лучшем случае СССР доставались вторые роли на европейских политических подмостках. Это сильно ограничивало возможности Литвинова, который продолжал говорить о коллективной безопасности даже тогда, когда эта система уже перестала существовать. Соединенные Штаты по-прежнему предпочитали оставаться в самоизоляции от основных европейских проблем. Приняв активное участие в решении вопросов послевоенного финансового урегулирования, США ушли в тень, откуда, не вмешиваясь, внимательно следили за тем, что происходило в Европе. Наконец, Италия, также как и перед Первой мировой войной, решала привычную для себя задачу — выбирала ту сторону, от союза с которой можно было извлечь больше выгоды. Накануне Первой мировой войны Италия начала дрейфовать от Тройственного Союза в сторону Тройственной Антанты. Теперь же, решив после итало-абиссинской войны, что система коллективной безопасности и союз с Западными демократиями ей не подходит, Италия начала движение в обратную сторону — к гитлеровской Германии, которая формально не участвовала ни в каких антиитальянских санкциях (хотя на всякий случай значительно сократила торговлю с ней), и никогда не осуждала Муссолини за действия в Африке.

Накануне Рождества Иден впервые получил красный портфель члена кабинета министров с заветной надписью «Секретарь по иностранным делам». Он стал последним министром, которому Георг V вручил министерскую печать (монарх вскоре умер). Перед назначением новый министр встретился с Болдуином. Сам Иден уверял в воспоминаниях, что предлагал премьер-министру кандидатуры Остина Чемберлена или лорда Галифакса, но обе они были отвергнуты. Первая — из-за преклонного возраста (хотя Остин был ровесником Болдуина и, главное, сам не возражал против такого назначения), а вторая — ввиду членства в палате лордов 146. Идену досталось сложное наследство. Репутация Британии в Европе была низкой, как никогда. Отношения с Италией и Францией трещали по всем швам. В Лиге Наций недоумевали, как Хор мог опуститься до декабрьских предложений после своей блистательной речи в поддержку санкций, которой в сентябре рукоплескала вся Женева. А тут еще в Англии развернулась дискуссия, готова ли страна противостоять внешней угрозе, и большинство экспертов склонялись к тому, что не очень.