Чтение онлайн

Так или иначе, но кульминация деятельности странного «дуэта министров иностранных дел» пришлась на март 1935 года, когда Саймон и Иден вместе посетили Берлин вскоре после появления указа Гитлера о создании вермахта. Необычный тандем, который в каких-то ситуациях напоминал игру в плохого и хорошего следователей, просуществовал два года. Саймона, игравшего в дуэте первую скрипку, больше любили в Берлине и Риме, а Идена — в Париже, Женеве и Москве. В последних столицах Саймон предпочитал появляться как можно реже, а от визита в Москву, куда в 1935 году съездил Иден, отмахнулся как черт от ладана. Впрочем, возможно правильнее было бы сказать, что Саймона недолюбливали везде. Просто в Берлине и Риме это было менее заметно. Саймон был очень холодным и замкнутым человеком, постоянно пребывавшим, как чеховский персонаж, «в футляре». «Саймон не понравился мне с первого взгляда, — писал о нем советский посол Майский. — Было в нем что-то формальное, холодное, жестокое. Ни тени души» 79. Схожим образом Саймона характеризовали многие современники. Роберт Ванситарт, бывший постоянным заместителем Саймона в Форин Офис в течение всего срока, что последний возглавлял это ведомство, полагал, что внешнему образу его шефа более подошли бы министерства финансов или внутренних дел. Вану, обладавшему превосходным чувством юмора и бывшему на короткой ноге с Рэмси Макдональдом и Артуром Хендерсоном, трудно было представить, чтобы кто-нибудь мог называть Саймона Джонни. Но тот же Ванситарт, хорошо узнавший своего шефа за годы совместной работы, считал, что как человек Саймон остался недопонятым, поскольку за внешней холодностью скрывалась чувственная натура, способная искренне восхищаться и испытывать благодарность 80.

Совершенно другим человеком был Энтони Иден. Он, напротив, старался всегда выглядеть приветливым, открытым и доброжелательным. Посетив столицу Советской России, Иден приобрел репутацию чуть ли не сторонника левых сил и борца с фашизмом. На самом деле большую часть довоенных лет он не был ни тем ни другим. Иден был приятным во всех отношениях джентльменом, умевшим слушать самых разных собеседников и всегда оставлявшим о себе хорошее впечатление. Исключением стал, пожалуй, лишь итальянский диктатор. С самой первой встречи, состоявшейся 26 февраля 1934 года, Иден и Муссолини невзлюбили друг друга 81, хотя в своих мемуарах Иден впоследствии и отрицал это 82. С Гитлером у Идена была другая история. Два фронтовика, ефрейтор и капитан противоборствовавших армий, как-то сразу прониклись взаимным уважением. Иден с интересом слушал фронтовые рассказы фюрера. Его поразило, как хорошо Гитлер помнил события военных лет. Во время одной из бесед фюрер и его английский гость так увлеченно вспоминали последнее германское наступление, предпринятое весной 1918 года, что совместными усилиями по памяти нарисовали на обратной стороне обеденного меню расположение населенных пунктов и воинских частей по обе стороны фронта. «Ефрейтор германский армии, — удивлялся Иден, — помнил названия мест и расположение частей так же четко, как и британский штабной офицер» 83.

В 1936 году Иден стал единственным и полноправным хозяином в Форин Офис. Это случилось после того, как его предшественник Сэмюэл Хор вынужден был подать в отставку на волне общественного возмущения англо-французским планом урегулирования итало-абиссинской войны. План Хора-Лаваля, названный так по именам его инициаторов, требовал от эфиопского негуса уступить итальянцам значительную часть территории своей страны. Эфиопия отвергла план, война продолжилась, а Хор ушел с поста главы Форин Офис. В советской литературе итало-абиссинскую войну традиционно рассматривали одним из тех «очагов», которые при попустительстве западных держав создавали благоприятную обстановку «для поджигателей (мировой) войны» 84. Естественный и логичный вывод о создании благоприятной для агрессоров обстановки базировался в данном случае на спорном утверждении о попустительстве стран Запада, которое часто вообще возводилось советскими историками в абсолют. «Советское правительство желало сотрудничать с английским в деле создания системы коллективной безопасности, — писал в книге об Идене В. Г. Трухановский, — а английское правительство своей политикой “умиротворения” агрессоров взрывало усилия СССР и других стран, стремившихся коллективными усилиями сохранить мир» 85. Советским историкам нужно было обосновать вывод, подтверждающий идеологически выдержанную концепцию — СССР борется за мир и коллективную безопасность, а Западные демократии всячески препятствуют этому, умиротворяя фашистскую Италию и нацистскую Германию, а последнюю и вовсе подталкивают к агрессии на Востоке. Тогда получалась понятная и привычная для советских читателей черно-белая картинка с тремя действующими лицами — борцом за мир, агрессорами и закулисными кукловодами. На деле все было не так просто.

Парадокс ситуации заключался в том, что за коллективную безопасность выступали и СССР, и Англия с Францией. При этом СССР стоял за безусловное применение санкций против агрессора, которым Лига, естественно, признала Италию. А англичане и французы видели основную угрозу коллективной безопасности в развале Лиги Наций, которую в случае принятия санкций обещала покинуть третья (вслед за Японией и Германией) великая держава — Италия. В Женеве, кстати, ситуацию воспринимали именно как «борьбу между фашистской Италией и Лигой» 86. Спецпредставитель дуче, барон Алоизи недвусмысленно заявлял в те дни: «Необходимо, чтобы члены Лиги Наций хорошо обдумали и сделали выбор между нашим уходом из организации или уходом Эфиопии» 87. Невилл Чемберлен видел при таком развитии событий еще одну опасность. «Если Муссолини уйдет, — писал Чемберлен в частном письме сестре Иде, — он подорвет Лигу, и малые страны Европы одна за другой переметнутся к Берлину» 88. Положение складывалось патовое. Любое развитие событий подрывало основы коллективной безопасности. Устав Лиги Наций требовал применения к агрессору жестких санкций, вплоть до военных, которые неминуемо вели к уходу Италии из Лиги. От главного механизма обеспечения коллективной безопасности, доверие к которому и без того было подорвано, фактически ничего не осталось бы. Как четко сформулировал эту мысль американский посол в Риме Брекенридж Лонг, без Италии «не может быть коллективной безопасности» 89. Сговор с Италией за счет Эфиопии также подрывал доверие к Лиге, но позволял, по крайней мере, надеяться на сохранение этой организации в более-менее дееспособном виде. Хотя непонятно, кому нужна была мирная организация, не способная обеспечить мир своим участникам?

Общественное мнение большинства европейских государств было целиком на стороне Эфиопии. Этим, собственно говоря, и пользовался Советский Союз, вызывая одобрение своей политики у широких народных масс. Однако практической пользы от советской позиции было мало 90. Западные демократии, в отличие от СССР, пытались выработать прагматичный подход к итало-абиссинскому конфликту. Это было совсем непросто. На начальной стадии конфликта в Африке между Англией и Францией наметился серьезный раскол. Французы боялись получить на своих границах еще одного, вслед за Германией, потенциального врага. Англичане не без оснований подозревали Лаваля в том, что во время визита в Рим в начале января 1935 года тот устно обещал Муссолини свободу рук в Эфиопии в обмен на сохранение дружеских отношений. Французам приходилось оправдываться. Их посол в Риме и дальний родственник Лаваля Шарль де Шамбрен простодушно уверял, что «для откровенного предательства» у Лаваля просто не было возможностей, так как в ходе визита он никогда не оставался в течение сколь-нибудь длительного времени наедине с дуче. Сам Лаваль клялся, что обещал дуче лишь «экономическую свободу рук» 91, хотя позже Муссолини сообщил Идену, будто Лаваль «дал ясно понять, что Италия должна иметь (полную) свободу рук в Абиссинии» 92, а французский генерал Гамелен вспоминал, как в ноябре 1935 года Лаваль признался на заседании Высшего военного совета Франции, что у него есть «секретное соглашение с Муссолини» 93.

Так или иначе, но неприятные подозрения в отношении Лаваля у англичан имелись. Ванситарт посчитал даже, что политика Лаваля «почти разрушила англо-французское сотрудничество в тот момент, когда оно было более всего необходимо» 94. Правда, Ванситарт, при всех своих достоинствах, и сам приложил к этому руку. Дошло до того, что летом 1935 года Франция отказала Англии в использовании своих средиземноморских портов, когда последняя запросила, может ли она рассчитывать на них при проведении морских операций против итальянского флота 95. Для англичан важно было подстраховаться, потому что их разведка доносила, будто Муссолини готовит упреждающую атаку на Мальту — главную морскую базу Средиземноморского флота Британии 96. Ситуация складывалась настолько серьезная, что Сэмюэл Хор в конце августа попросил премьера Болдуина и членов кабинета, которые проводили свои отпуска вдали от Лондона, немедленно собраться в столице. «Кабинету необходимо срочно решить, — писал Хор Невиллу Чемберлену, — какой будет наша политика, исходя из двух возможных допущений: 1) французы полностью на нашей стороне, 2) французы покидают нас. Кабинет также должен срочно решить, какие приготовления необходимо сделать на тот случай, если итальянцы решатся на безумный шаг» 97. В Европе стала складываться новая ситуация. До августа 1935 года французы периодически сомневались в поддержке со стороны Англии. С августа 1935 года серьезные сомнения в поддержке со стороны Франции впервые появились у англичан 98. Одновременно начался отход Италии от единого фронта с Англией и Францией, что привело сначала к ее сближению с гитлеровской Германией, а затем и к союзу между ними.

В августе-сентябре 1935 года между Англией и Францией образовалась трещина, которая вызвала недоверие этих стран друг к другу. Французам тоже было что предъявить англичанам. В Париже были крайне недовольны заключением англо-германского морского соглашения, которое не только подрывало Версальский мир, но и нарушало предыдущие договоренности между Англией и Францией о том, что проблема безопасности и вооружений обеих стран должна рассматриваться комплексно, как единое целое. Последний раз стороны договорились об этом совсем недавно — 3 февраля. И вот, прошло всего несколько месяцев, и англичане нарушили свое обещание. «Англо-германское морское соглашение рассматривают здесь как серьезный удар по коммюнике от 3 февраля, — сообщал из Парижа Иден после неприятных объяснений с Лавалем в конце июня. — Что бы мы ни говорили, они (французы. — И. Т.) не изменят своего отношения» 99. Почему правительство Его Величества так быстро поменяло свою позицию? — спрашивал Лаваль. Он обвинял британцев в том, что они спасовали перед Германией. Англия раз за разом демонстрирует свою слабость, — упрекал он Идена. — В результате Германия скоро будет иметь превосходство во всем 100. Идену нечего было возразить. Он прекрасно понимал, что Британия теряет свои позиции. Понимал это и Ванситарт. «Мы ужасно слабы, — писал он в 1936 году. — Мы должны выиграть время, чтобы сделаться сильнее. Только военная сила остановит Гитлера, а в настоящее время у нас ее нет» 101. Спустя несколько лет к таким же доводам прибегнет советское руководство, объясняя заключение договора о ненападении с Германией.

Однако в том, что касалось Италии, сил у Англии всегда было достаточно. И она вполне допускала если и не применение этой силы, то угрозу ее применения. Невилл Чемберлен в разговоре с братом Остином предлагал «в частном порядке (курсив Н. Ч.) спросить Францию, готова ли она вместе с нами сказать Муссолини, что мы намерены силой предотвратить использование силы с его стороны. В этом случае, — полагал Невилл, — Муссолини вынужден будет отступить, а мы помогли бы ему сохранить лицо в глазах общественности» 102. Остин Чемберлен в то время уже не занимал никаких постов в правительстве, но, будучи влиятельным членом консервативной партии, пытался содействовать решению италоабиссинского конфликта дипломатическим путем. Он убеждал посла Италии в Лондоне Дино Гранди отказаться от военной авантюры в Африке на том основании, что итальянская армия может на долгое время увязнуть в Эфиопии, и Гитлер получит возможность присоединить Австрию, чего Италия всегда стремилась не допустить 103. Однако тщеславие Муссолини и желание создать новую Римскую империю все-таки перевесили. «Люди тешат себя странной иллюзией, когда думают, будто Италия будет вечно выступать против Германии в роли карающей руки Европы на границе с Австрией, — заявил дуче в конце мая. — Мы не дерево, посаженное на Бреннерском перевале» 104. 3 октября Италия начала войну против Эфиопии. Теперь англичанам и французам надо было отбросить взаимные обиды и решать, что делать дальше.

В результате на свет появился план Хора-Лаваля. Он стал неудачной попыткой компромисса между Англией и Францией по отношению к Италии и Лиге Наций. Можно сказать и по-другому — этот план явился следствием ухищрений и манипуляций премьер-министра Франции Пьера Лаваля и ошибок, допущенных главой Форин Офис Сэмюэлом Хором. В любом случае сама Эфиопия была здесь ни при чем, хотя формально план решал именно ее дальнейшую судьбу. До вторжения Италии в Эфиопию Англия занимала решительную позицию, требовавшую не допустить агрессии против суверенного государства и использовать для этого все возможности Лиги Наций. «Прежде всего я хочу подтвердить поддержку Лиги правительством, которое я представляю, и интерес английского народа к коллективной безопасности, — заявил Хор 11 сентября в Женеве. — В соответствии со своими точными и ясно выраженными обязательствами Лига и вместе с ней моя страна стоят за коллективные меры по поддержанию Устава во всей его полноте и, в частности, за неуклонное и коллективное сопротивление всем актам неспровоцированной агрессии». Речь Хора произвела огромное впечатление на многих в Англии, в том числе и на Черчилля 105, считавшегося у себя в стране главным противником умиротворения. Выступление британского министра было встречено овацией и породило энтузиазм у всех сторонников коллективной безопасности. 50 государств в Лиге Наций голосовали за санкции против Италии и лишь одно (сама Италия) было против. Но Франция, проголосовав «за», стала делать все возможное, чтобы санкции были максимально беззубыми и неэффективными.

Советские историки обычно видели главную причину решительной позиции Англии в том, что надвигались парламентские выборы, и общественное мнение было возмущено агрессией Италии против слабого государства, являвшегося членом Лиги 106. Дескать, консерваторы стремились заручиться поддержкой избирателей. А когда они ее получили, сразу же пошли на попятную и заняли позицию умиротворения Муссолини. Это не совсем так. Конечно, начавшаяся в Африке война сделалась одной из тем предвыборной борьбы, но не единственной и не главной. Скорее, можно говорить о том, что консерваторы, уловив вектор общественного мнения, решили уделять в своей предвыборной кампании больше места итало-абиссинскому конфликту. Им удалось за счет этого привлечь дополнительные голоса. Но на позицию Британии по отношению к конфликту эти предвыборные шаги не оказали никакого влияния. Для историка вопрос в данном случае заключается в том, как правильно расставить акценты. Так вот — война в Эфиопии отразилась на выборах в Англии, но выборы никак не повлияли на перемены в британском подходе к конфликту. Кабинету Болдуина удалось, как он и хотел, усилить в результате выборов свои позиции на переговорах с Муссолини 107. Но убедить французов занять более жесткую позицию это не помогло. Вообще, надо иметь в виду, что вопросы внешней политики в общественной полемике гораздо чаще выходят на передний план в авторитарных государствах, когда с их помощью надо увести внимание избирателей от насущных забот. В демократических странах людей, как правило, больше волнуют их собственные, внутренние проблемы, которые становятся ключевыми в предвыборных кампаниях. Политики это хорошо понимают. В предвыборных дневниковых записях Гарольда Николсона, участвовавшего в выборах 14 ноября 1935 года (и победившего на своем участке в Лестере), ни слова не говорится об итало-абиссинской войне. Зато появление уже после выборов плана Хора-Лаваля заставило Николсона выступить на эту тему в палате общин 19 декабря 108. Что же касается позиции Англии по вопросам санкций против Италии, то она стала смягчаться с конца ноября, и связано это было с поисками общего с Францией подхода. «Трудно понять, как правительство могло так просчитаться с общественным мнением», — возмущался по этому поводу не прошедший в парламент консерватор Катберт Хедлэм в середине декабря 109.

Так получилось, что Англия была больше заинтересована в умиротворении Германии, а Франция — Италии. Англичане считали, что уступки Гитлеру позволят не только сохранять мир в Европе, но и поддержат европейский баланс сил. Французы, естественно, не соглашались с этим, поскольку усиление Германии прямо угрожало их безопасности. Но противостоять Гитлеру в одиночку, без активной поддержки Англии, французы опасались. С Италией наблюдалась совсем иная картина. Действия Муссолини были прямым вызовом системе коллективной безопасности, и Англия готова была прибегнуть, по крайней мере, к демонстрации силы. Однако Франция не поддерживала подобную решимость англичан. Французам совсем не хотелось получить на своих границах еще одного первоклассного противника. Им, конечно, не нравилось то, что делал Муссолини, но они не хотели оттолкнуть его настолько, чтобы он задумался о сближении с Германией. Именно здесь, в различиях подходов Англии и Франции к Германии и Италии, скрывались корни англо-французских противоречий, их провальной политики накануне Второй мировой войны. Агрессия Италии в Эфиопии, сама по себе не способная нарушить европейский баланс сил, до предела обнажила эти противоречия, маскировать которые дальше становилось невозможно. Но Англия и Франция прекрасно понимали, что они не могут обойтись друг без друга. К тому же обе державы были привержены системе коллективной безопасности, которая после выхода Германии из Лиги Наций и так дала глубокую трещину. Чтобы предотвратить полный развал этой системы, англичанам и французам надо было находить какой-то компромисс по отношению к Италии. «Французское правительство не пойдет так далеко, как поддержка реальных военных санкций или блокады (Италии), — сообщил 8 октября Хор американскому послу в Лондоне Роберту Бингхэму, — но французы поддержат Британию до определенной черты»110. Оставалось установить, где именно проходит эта черта. Англо-французские переговоры, начавшиеся в сентябре в Париже, должны были дать ответ на этот вопрос.